Анархисты были уверены (их учили тому хорошие учителя – Бакунин, Ткачев, Кропоткин, Горький): в преступлении виновен не преступник, а общественный строй. Грабеж, сопровождаемый убийством, – не преступление, а форма стихийного социального протеста. В свои ряды охотно принимали уголовников: вступив на путь сознательной борьбы, любой «отморозок» становился в их глазах героическим бойцом анархо-коммунии. Мы не располагаем достоверными описаниями именно марусиного отряда, деятельность его, естественно, обросла легендами. Но подобные ему анархистские формирования шатались по Украине десятками; о некоторых из них сохранились колоритные свидетельства. Анархист Чуднов, сам краткое время бывший под началом Маруси, оставил воспоминания, по которым мы можем составить представление о такого рода «армиях».

Например, Екатеринославский погром.

Несколько эшелонов анархистов, направлявшихся на войну с германцами и Радой, в марте 1918 года задержаны на станции Екатеринослав. Бойцы разбредаются по городу. Двое из них (естественно, при оружии) заходят в продовольственную лавку и принимаются «реквизировать» колбасу, сало, крупу и хлеб. Хозяин кидается за милицией. Милицейские (то есть местные жители, мобилизованные Советами на охрану общественного порядка) прибегают, пытаются арестовать грабителей. Те вырываются из милицейских рук, драпают на станцию с воплями «Наших бьют!» Прохлаждавшиеся в вагонах товарищи хватают винтовки, громоздятся на грузовики и несутся в город, колыхаясь на ухабах, оря «Бей буржуев!» и стреляя на ходу в случайных прохожих. Бодро разоружают оторопелую милицию и отряды самообороны; председателю исполкома дают пару раз по шее; громят угрозыск, выкидывают и жгут папки с делами. Штурмом берут никем уже не охраняемую тюрьму, освобождают всех заключенных. Теперь можно заняться «реквизицией» по-настоящему: идут громить все магазины подряд. Хотели было достойно закончить удачно начатое дело – расстрелять всех буржуев в городе, но не успели: перепились. Два дня Екатеринослав был в полной власти анархистов и уголовников. Заметим: в городе существовала не какая-нибудь буржуйская, а самая что ни на есть советская власть. А с запада наступали немцы. Неудивительно, что при появлении последних похмельные «черноармейцы» немедленно бежали, а перепуганные екатеринославские обыватели встретили германских оккупантов как освободителей.

Далее по Чуднову.

Чернознаменцы отступают.

У станции Висунь заняли оборону: залегли за железнодорожной насыпью. Скучно. Конный «партизан» выезжает в поле, начинает палить во все стороны, радуясь хорошей погоде. Шальным выстрелом наповал убивает некоего Ваську из своего же отряда. На шум прибегает командир, ругается:

– Ах ты, мать-перемать, сукин сын! Как его хоронить-то будем? Земля, того, мерзлая. Черт бы вас побрал с потрохами – людям работу задали!

Боевой путь данного конкретного вольно-революционного войска завершился, если верить мемуаристу, следующим образом. При отступлении арьергард анархистов должен был взорвать станцию Кривой Рог. Однако на путях бойцы «подрывной группы» обнаружили цистерну спирта, тут же напились и тепленькими попали в плен к немцам. Те, не мудрствуя лукаво, расстреляли пойманных «бандитен», среди коих находился и командир арьергарда.

Возможно, Чуднов, переменив черное знамя на красное, сместил акценты в невыгодном для анархистов смысле. И эта цистерна спирта – не первый раз появляется она в рассказах о революционных братках. Но описаниями «экспроприаций» и «реквизиций», драк с местными органами советской власти, расстрелов офицеров и буржуев и «подвигов» в борьбе с немцами, подобных вышеизображенному, полны исторические повествования о действиях черных и красных «армий» на Украине в начале 1918 года. Тем же самым занимались бойцы Железнякова («он шел на Одессу, а вышел к Херсону…»), Сиверса, Дыбенко, Махно, Щорса, Муравьева, Котовского… На перегонах между станциями в теплушках орали «Яблочко»:

Об этом написал Михаил Светлов свою знаменитую «Гренаду»:

«Отряд не заметил потери бойца» – это тоже правда. Жизнь человеческая под черным знаменем стоила не дороже свинцовой пули. Порой пуля стоила дороже: боеприпас все-таки.

А жизнь Бог дает.

А Бога нет.

Вместо Него – огненный вихрь, геенна.

Жизнь – она зачем? Есть только смерть. Только она ценится.

«Сме-е-е-рть!.. Сма-е-е-рть!.. Сма-е-е-рть!…»

Но все эти мужские игры как бы не доиграны, как бы не впечатляют. Женщина, молодая хрупкая женщина с карими глазами – впереди пляшущего легиона! Вот что нужно для полноты, для художественного совершенства картины.

И перед колыхающимися рядами «Вольно-боевого отряда» на белом коне появляется Маруся. Мария. Мариам. В кавалерийских сапогах, в бешмете с газырями, в косматой папахе, лихо сдвинутой набекрень. И вот она же, развалясь в реквизированном у буржуев ландо, мчится по улицам Ел-града, Ек-слава или Ал-ска. При ней закопченные матросы с пулеметом. В ее маленькой белой ручке – наган, и он еще горяч после расстрела…

Жена, облеченная в черно-красное от стрельбы и пожаров солнце.

Захват Елизаветграда и Александровска отрядом Маруси происходил при таких же обстоятельствах, какие описаны Чудновым. Но предводитель – женщина! Завихрились слухи: атаманша лично кинулась грабить кафе и обожралась пирожными; Маруська велела реквизировать в свою пользу все запасы чулок в Елизаветграде… Более реальны рассказы о беспощадности и жестокости женщины-командира. Достоверно известно, что она лично расстреляла назначенного советской властью воинского начальника Владимирова, когда тот отказался выдать хранившееся на складах оружие (по другим сведениям – не отпустил казенное обмундирование демобилизованным солдатам, а те Марусе пожаловались…).

Из воспоминаний Чуднова:

«Баба она взбалмошная, истеричка порядочная. Ради революционного эффекта расстреляла воинского начальника полковника Владимирова»[229].

Чего больше приносят делу революции действия Маруси – пользы или вреда? Отвечая на этот вопрос, коммунисты разводят руками.

Из сообщения красного командира Николая Коляденко Антонову-Овсеенко, 10 марта 1918 года:

«Выяснилось, что самим Муравьевым[230] был выслан на помощь Беленковичу[231] эшелон анархистов под командой Маруси Никифоровой, которая терроризировала население от Елизаветграда до Екатеринослава… Везде шел разговор о грабежах и расстрелах»[232].

Из сообщения военкома станции Знаменка Яковлева (имя и отчество не названы), того же числа:

«У станции Хировка наступление гайдамаков отбито, особенно отличился отряд Маруси Никифоровой. Много жертв с обеих сторон, разрушено полгорода»[233].

Комментарий Антонова-Овсеенко:

«Те и другие сообщения о Марусе Никифоровой были верны: у нее были храбрые ребята, только вконец распущенные»[234].

В другом месте (ранее):

«Безобразия анархистского отряда Маруси Никифоровой (из Гуляйпольского района) в Елизаветграде были одной из причин успеха восстания, организованного в городе белогвардейцами и петлюровскими агентами»[235].

(Здесь обратим внимание, что заклятые враги – белогвардейцы и петлюровцы – по мнению красного главкома, действуют заодно: очевидно, они готовы поцеловаться хоть с чертом, если тот защитит от буйства Марусиных анархистов.)

Известно также, что в результате столкновений между отрядом Маруси и Советами в Елизаветграде погибло с обеих сторон около ста человек и полтораста ранено. В числе раненых – Маруся.

От наступающих немцев анархические банды вместе с малоотличимыми от банд отрядами красноармейцев откатывались на восток. В апреле Маруся с остатками отряда – в Таганроге. Как раз в это время большевики предприняли попытку ликвидировать анархистскую вольницу. Войска чернознаменцев разоружены в Москве и Петрограде. Бежавшее в Таганрог советское правительство Украины арестовало Марусю. Через несколько дней ее выпустили по ходатайству Антонова-Овсеенко. А через пару недель она уже мчится в эшелоне в Царицын, вокруг которого идут бои. И здесь она воюет со всеми – и с красными, и с белыми. Из пушек, установленных на платформах эшелона, ее бойцы бьют по центру города, над которым развевается красное знамя…

Впрочем, здесь и далее восстановить истинную картину деятельности нашей героини становится вовсе невозможно по причине весьма любопытной: повсюду появляются лже-Маруси. Ее образ, сложившийся за несколько месяцев революционной бури, мгновенно раскололся на множество подобий. В атаку пошли марусины клоны. Они одновременно творят бесчинства, грабят, расстреливают, пьянствуют и устраивают оргии в Киеве и Царицыне, Ростове-на-Дону и Воронеже, Симферополе и Харькове…

Из показаний Антонова-Овсеенко по делу Марии Никифоровой, 1919 год, о событиях весны-лета 1918-го: «Шли слухи, что [Маруся] „реквизировала“ широко наряды в Харькове, и мне приносили из магазинов счета на реквизированные „Марией Никифоровой“ вещи, но выяснилось, что эти реквизиции произведены были не ею, а лицом, себя именовавшим ее фамилией»[236].

Из воспоминаний Зинаиды Гавриловны Павлуцкой, жены Григория (Серго) Орджоникидзе: «…В сопровождении пьяных грабителей разъезжала верхом по городу [Ростову] в белой черкеске и лохматой папахе»[237].

Из газет. «Известия», 25 июня 1918 года: «В центре Киева задержана неизвестная женщина в офицерском платье, у которой обнаружены документы на имя офицера Сергея Рафальского. В задержанной опознана известная анархистка Никифорова („Маруська“)»[238].

Из дневника Амфитеатрова-Кадашева: «…После взятия Туапсе бежала в горы, – и след ее пропал».

Приходит и исчезает. Является то мужчиной, то женщиной. Вокруг нее страх, погибель и сладкий восторг.

Теперь-то, наконец, скажем, кто она на самом деле.

Это же ясно.

Она – сама Смерть.

Все противоречия в рассказах о ней самой и о ее действиях находят теперь объяснение. Сопоставьте все – и увидите, что она – сама Смерть. «Преждевременно состарившееся лицо»… «округлостью форм не обладала»… «усталый голос и бесконечно печальные глаза»…Так Смерть описывают в поэмах и сказках.

Это – Маруся-миф. Это – надетый на нее образ, как «платье из темно-синей тафты», которое «по своей жесткости создавало какие-то прямые линии» и делало ее похожей на Жанну д’Арк…

А подлинная Маруся…

Она остается такой же неведомой и непонятной, как всякий подлинный человек. Молодая женщина, девушка, девочка с карими глазами. Такая же, как все, только несчастная очень…

Тем временем 20 июня 1918 года в Саратове настоящая Мария Никифорова, состоящая, так сказать, в своем собственном теле, была арестована советскими властями и отправлена в Москву, в ту самую Бутырку, которую покинула девять лет назад.