Однажды странствуя среди долины дикой,

Незапно был объят я скорбию великой

И тяжким бременем подавлен и согбен,

Как тот, кто на суде в убийстве уличен.

«Волшебник был высокого роста…»

Так, вслед за Хармсом, хочется нам начать рассказ об одном известном человеке.

Он был, конечно, волшебник.

Беглый солдат, изгнанный с корабля матрос, неудавшийся террорист, красноармеец-дезертир. И в конечном итоге – волшебник.

Самое интересное, что он сделался таковым, пройдя огонь, воду и медно-кумачовые трубы русской смуты. Кругом все горело и рушилось, стреляло, замерзало, умирало от голода и тифа. Он тоже замерзал и помирал в тифозной горячке. И через это обрел ряд волшебных навыков. Например, научился летать. Как будто с отчаянья бухнулся в кипящий революционный котел – и выскочил оттуда бессмертным обладателем тайны.

Никогда не объяснишь, как делается волшебство. Из чего рождается. На что оно похоже.

Во внешности нашего героя мемуаристы подмечают черты обитателя вымышленного мира – то ли сказочника, то ли тайного советника из новелл Андерсена. Высокий рост, худоба, черный сюртук, черная же шляпа; под ее широкими полями – усталые, сумрачные глаза.

Виктор Шкловский, писатель, критик, литературовед: «…Я познакомился… с длиннолицым, бритым, очень молчаливым человеком, тогдашнюю фамилию которого я забыл».

Всеволод Рождественский, поэт: «Худощавый, подсохший от недоедания, всегда мрачно молчаливый, он казался человеком совсем иного мира».

Михаил Слонимский, писатель: «Это был очень высокий человек в выцветшей желтой гимнастерке, стянутой поясом, в черных штанах, сунутых в высокие сапоги. Широкие плечи его чуть сутулились… Резким и крупным чертам длинного лица его придавал особое, необычное выражение сумрачный взгляд суровых, очень серьезных, неулыбавшихся глаз. Высокий лоб его изрезан был морщинами…»

Иван Соколов-Микитов, писатель (в пересказе Владимира Сандлера): «У него было продолговатое вытянутое лицо, большой неровный, как будто перешибленный нос, жесткие усы. Сложная сетка морщин наложила на лицо отпечаток усталости, даже изможденности. Морщин было больше продольных. Ходил он уверенно, но слегка вразвалку. Помню, одной из первых была мысль, что человек этот не умеет улыбаться».

Константин Паустовский, писатель: «Изредка он чуть заметно и вежливо усмехался, но только одними глазами – темными, усталыми и внимательными. Он был в глухом черном костюме, блестевшем от старости, и в черной шляпе. В то время никто шляп не носил».

Эдгар Арнольди, киновед и кинокритик: «Через минуту вошел высокий худой человек. У него было удлиненное лицо, несколько выступающие скулы, высокий лоб, характерный рисунок носа. Запомнились сурово сжатые губы и вдумчивые усталые глаза. Это было лицо много пережившего и передумавшего, видавшего виды человека. Можно было догадаться, что жизнь его крепко обработала и изрядно исцарапала. Он протянул мне большую костлявую руку и представился:

– Беллетрист Грин»[9].

В портретных описаниях подчеркнута строгая вертикаль: длинное лицо, продольные морщины, худоба, очень высокий рост. На самом деле, по сохранившимся метрическим данным, волшебник был роста чуть выше среднего: 177 сантиметров. Приметы из следственного дела 1903 года: «Рост 2 аршина 7 7/8 вершка[10], волосы русые, глаза серые, взгляд коих угрюмый; лицо продолговатое, чистое, нос с горбинкой, рот и подбородок умеренные, усы чуть пробивались…»

Фраппированное воображение мемуаристов приподнимало его фигуру ввысь. Или он незаметно для окружающих парил близ земной поверхности, возвышаясь на десяток сантиметров над собственным ростом?

Расхождение мемуарных и документальных данных о «беллетристе Грине» неудивительно: ведь такого человека на самом деле вовсе не было – по крайней мере, до марта 1907 года, когда из печати вышел свежий номер газеты «Товарищ» с подписью «А. С. Грин» под коротеньким рассказом «Случай». Да и позднее Грин то появлялся, то исчезал; в зеркале документов стал отражаться только в последнее десятилетие своей жизни.

А что же было на самом деле?