Из рассказа Александры Ивановны Шингаревой, сестры Андрея Ивановича:
«Растерявшиеся сиделки от страха не знали, что делать. Проснувшиеся больные подняли тревогу. Кто-то побежал вниз, сказал швейцару. Пришел дежурный врач. Кокошкин был мертв. Андрей Иванович еще жил, был в сознании; просил не делать перевязки, впрыснуть морфий и говорил: «Дети! Несчастные дети!» Пульса почти не было. Часа через полтора он умер, уже без сознания. Ночью все телефоны в больнице не работали, и известить никого о происшедшем из больницы не могли. Только утром, около 9 часов, дали знать на квартиру Паниной»[167].
Из дневника Зинаиды Гиппиус. 7 января 1918 года.
«Убили. В ночь на сегодня. Шингарева и Кокошкина. В Мариинской больнице. Красногвардейцы. Кажется, те самые, которые их вчера из крепости в больницу и перевозили. Какие-то скрылись, какие-то остались…
Шингарев был убит не наповал, два часа еще мучился, изуродованный, Кокошкину стреляли в рот, у него выбиты зубы. Обоих застигли сидящими в постелях. Электричество в ту ночь в больнице не горело. Все произошло при ручной лампочке»[168].
Из «Несвоевременных мыслей» Горького:
«Есть что-то невыразимо гнусное в этом убийстве больных людей, измученных тюрьмою. Пусть они понимали благо родины более узко, чем это понимают другие, но никто не посмеет сказать, что они не работали для народа, не страдали за него. Это были честные русские люди, а честных людей накоплено нами немного. И вот их убили, убили гнусно и „просто“»[169].
Переполох в городе поднялся большой. Похороны убитых кадеты превратили в демонстрацию. По приказу Ленина была сформирована следственная комиссия в составе секретаря Совета народных комиссаров Бонч-Бруевича, народного комиссара юстиции Штейнберга и народного комиссара по морским делам Дыбенко. Политическое лицо тройки понятно: ленинец, левый эсер-максималист и анархистствующий большевик. Состав определил результаты. Басова, Куликова и еще шестерых участников самосуда, правда, арестовали и отправили в Петропавловку, чуть ли не в те же камеры, где несколькими днями раньше дрожали от холода и сырости их жертвы. Непосредственные же убийцы Крейс и Матвеев, по версии официальных бумаг, «разысканы не были». Они, конечно же, нигде не скрывались, просто «братки»-матросы отказались выдать своих, а комиссию вместе с Лениным послали матерно. Впрочем, народные комиссары не очень-то и настаивали. Обстоятельства убийства вполне выяснились из показаний арестованных и свидетелей. Ленин объявил следственной комиссии благодарность и распустил ее.
Ожидался суд. Друзья и однопартийцы убитых мечтали выступить на суде с обличениями большевиков. Князь Павел Долгоруков писал в камере Трубецкого бастиона обвинительную речь, в коей призывал судить не рядовых исполнителей преступления, а тех, кто незаконно захватил власть, санкционировал разгон Учредительного собрания, начал гонения на кадетов. Благородный князь мысленно взывал к судьям: «Вы должны разобраться в степени их виновности и, разобравшись, вы должны признать, что главные, наиболее сознательные убийцы Шингарева и Кокошкина это те, кто подписал декрет 28-го ноября. … Иначе – ваш суд – не суд, а классовая и политическая расправа, где под личиной суда и правды царит месть и бесправие»[170]. В газете «Новая жизнь» ту же мысль совестливо развивал Горький: «Я спрашиваю себя: если бы я был судьею, мог бы я судить этих „простецов“? И, мне кажется, – не мог бы. А защищать их? Тоже не мог бы. Нет у меня сил ни для суда, ни для защиты этих людей, созданных проклятой нашей историей, на позор нам, на глумление всему миру»[171].
Долгорукова вскоре выпустили из тюрьмы, но приготовленная им речь не понадобилась. Наступало время не судов праведных, а как раз именно классовых и политических расправ, мести и бесправия.
Да и до суда ли тут: 18 февраля началось наступление немцев, Ленин кинулся писать: «Социалистическое отечество в опасности!» Потом Брестский мир, ссора большевиков с левыми эсерами, переезд правительства в Москву… Штейнберг, как и другие левые эсеры, вышел из Совета народных комиссаров и из соратника превратился во врага. Подготовленное под его руководством обвинительное заключение большевики сочли за благо сдать в архив. К тому же стремительно разрасталась Гражданская война, и озверение масс становилось востребовано на полях ее сражений. Куликова и Басова выпустили из-под ареста и отправили на фронт. Страна проваливалась в новые круги ада; жизнь человеческая и права личности стоили не дороже стремительно обесценивающихся денежных бумажек-«керенок».
Несколько дополнений.
Александр Блок в холодной квартире на Пряжке закончил свою поэму «Двенадцать» 29 января, чуть ли не в тот самый день, когда Ленин, заслушав отчет следственной комиссии, объявил ее распущенной.
Больницу на Литейном вскоре переименовали. Не без своеобразной иронии Петросовет присвоил ей титул: «Больница имени жертв революции».
Что касается дочери Шингарева Елены Андреевны, то она прожила очень долгую жизнь и скончалась в 2003 году в возрасте 97 лет. Вообще судьбы детей Шингарева сложились по-разному. Сыновья, Владимир и Георгий, оказались в эмиграции; младший, Георгий, погиб в двадцатилетнем возрасте в Праге при не вполне ясных обстоятельствах; старший, Владимир, перебрался в Париж, участвовал в общественной жизни русских эмигрантов, умер, насколько нам известно, во время немецкой оккупации. Дочери остались в Советской России. Как ни странно, их не тронули, даже не выслали из Ленинграда после убийства Кирова, когда высылали всех, имевших «социально-чуждое происхождение». Маргарита, художница, погибла во время блокады. Наталья, врач-хирург, дожила до почтенных 72 лет.
На Никольском кладбище Александро-Невской лавры в дальнем углу есть две скромные могилы, расположенные рядом, в общей ограде. Они не значатся в списке мемориальных захоронений, и к ним не ходят любознательные посетители. Простые металлические кресты, крашенные голубоватой краской, выцветшей почти добела. На крестах таблички. На одной подновленная надпись: «Шингарев Андрей Иванович, 1869–1918». А ниже: «Нечаева Елена Андреевна, 1906–2003». На другом кресте еле-еле можно прочитать фамилию «Кокошкин».
У Федора Федоровича детей не было.