В 1906 году Блок – уже известный поэт, его имя все чаще называют в ряду имен лидеров символизма: Бальмонт, Брюсов, Андрей Белый, Сологуб, Мережковский, Гиппиус, Блок.

В это время в Петербурге появляется новый центр литературно-художественной и вообще необыкновенной «сверхчувственной» жизни: квартира поэта, философа-«мистагога»[98] Вячеслава Иванова в доме на углу Таврической и Тверской улиц. На верхнем мансардном этаже в круглом зале угловой башни по средам поздним вечером начинались и под утро четверга заканчивались многолюдные бдения. Произносились доклады, звучала музыка, читались стихи. Вячеславу Иванову удалось превзойти Мережковских: среды «на Башне» собирали положительно всех примечательных людей творческого Петербурга – от тонких гурманов искусства, подобных поэту и музыканту Михаилу Кузмину, до проповедников социал-демократии вроде Луначарского или Горького.

Конечно, и Блок был приглашен, и стал одним из постоянных посетителей «Башни». Здесь он читал стихотворение «Незнакомка».

Возможно, именно во время этого чтения присутствующим стало ясно: вот он, великий поэт. Стихотворение поистине гениальное: реальный и сверхреальный планы соединяются в нем, создавая до потрясения конкретный образ хозяйки души человеческой, уводящей ее, душу, за пределы этого невыносимого земного антуража. Под вуалью посетительницы ночного ресторана, «дамы сомнительного поведения», поэту, и только ему одному, открывается нетленное сокровище, путь в бесконечность, очарованная даль.

Читал он своеобразно, глуховатым голосом, почти без интонаций, но его чтение оставалось в памяти слушателей надолго, навсегда.

Борис Зайцев: «Стихи читал, как полагалось по тем временам, но со своим оттенком, чуть гнусавя и от слушающих себя отделяя – холодком. Сам же себя туманил, как бы хмелел»[99].

Андрей Белый: «Лицо его делалось при чтении соответствующим голосу: оно окаменевало, становилось строже, худее, очерченное тенями»[100].

Сергей Владимирович Штейн, литератор: «Его голос звучал глухо, что сообщало его декламации особенно таинственный, сокровенный смысл. Он не смотрел на нас, – казалось, он нас и не видел, весь уйдя в себя»[101].

Владислав Фелицианович Ходасевич, поэт:

«Слова он произносил очень медленно, связывая их едва уловимым напевом, внятным, быть может, лишь тем, кто умет улавливать внутренний ход стиха. Читал отчетливо, ясно, выговаривая каждую букву, но при том шевелил лишь губами, не разжимая зубов. Когда ему хлопали, он не высказывал ни благодарности, ни притворного невнимания. С неподвижным лицом опускал глаза, смотрел в землю и терпеливо ждал тишины»[102].

Евгений Иванович Замятин, писатель. Из «Воспоминаний о Блоке»:

«Голос какой-то матовый, как будто откуда-то уже издалека – на одной ноте. И только под конец, после оваций – на одну минуту выше и тверже – последний взлет»[103].

Для Блока настало время шедевров. Они рождаются и уходят в вечную жизнь: «Девушка пела в церковном хоре», «Незнакомка», «Придут незаметные белые ночи», «Окна во двор», «В октябре», «На чердаке»… В январе 1907 года выходит из печати второй сборник стихов Блока «Нечаянная радость» (издательство «Скорпион»). Известность его стремительно растет, превращаясь в славу.

Решительным шагом на этом пути стала постановка «Балаганчика» в театре Веры Федоровны Комиссаржевской. Театр искал новых путей, нуждался в своем оригинальном репертуаре. Всеволод Мейерхольд, только что ставший режиссером в этом молодом театре, выбрал для постановки странную, необычную, написанную вне драматургических канонов пьесу Блока. Постановка была столь же необыкновенной для того времени, как и пьеса: в условных декорациях, с картонными костюмами, с ярко загримированными лицами-масками актеров. Премьера состоялась 30 декабря. По завершении спектакля свист, овации, крики «браво!» и «позор!» слились в единую симфонию. В последующие дни газеты и журналы запестрели ругательными рецензиями. Это была, пожалуй, уже настоящая слава.

Следствием театрального успеха явилось внезапное увлечение, властная и скоротечная влюбленность, давшая новый импульс творчеству и разрушившая остатки семейного благополучия. Объектом страсти стала актриса театра Комиссаржевской Наталья Николаевна Волохова – Н. Н. В. стихотворных посвящений. Подробности отношений Блока и Волоховой, завязка, развитие и развязка романа скрыты от нас: их переписка не сохранилась; из записей Блока и дневников его близких можно почерпнуть только отрывочные сведения. Они сблизились в конце 1906 или в начале 1907 года, и настолько решительно, что Бок даже подумывал о разводе. Прошел год с небольшим – и от былых чувств не осталось и следа. Однако осталось неуничтожимое о них свидетельство: стихи.

С огненной тенью Н. Н. В. связаны книги-циклы стихотворений «Снежная маска» и «Фаина».

Эти стихи сюжетно обусловлены конкретными отношениями конкретных мужчины и женщины, но менее всего их хочется назвать «любовной лирикой». В них нет любви и не звенят лирные струны. Их движущий мотив – страсть, опьяняющая, окрыляющая, беспощадная, испепеляющая. Звучит мотив сей под аккомпанемент грозных труб и надрывных скрипок, под завывание вьюги и гудение огня, в ритмах топота копыт стремительной тройки. Эти стихи – ледяной огонь. В них соединяется несоединимое – невинность со змеем; и, вспыхнув то ли вьюгой, то ли пламенем, бытие уносится в миллионы бездн.

В этом стихотворении, коим открывается «Снежная маска», является чудесная женщина. Ее атрибут – чаша с вином, ее время – ночь, ее окружают змеи («И ты смеешься дивным смехом, // Змеишься в чаше золотой»; «На плече за тканью тусклой, // На конце ботинки узкой // Дремлет тихая змея»), ее дом – ледяная бездна. В «Снежной маске», написанной залпом за несколько декабрьских и январских дней, Блок сознательно демонизирует образ своей лирической героини и так же сознательно навлекает на себя обвинения в кощунстве, когда провозглашает:

В православном «Символе веры» сформулировано: «Верую во едино крещение»; вторым крещением Отцы Церкви называли посмертное оправдание на Страшном суде и вечное спасение в Царстве Божием. Блок заменяет Царство Божие чертогом страстной ледяной Цирцеи, женщины-змеи, уносящей пленника в бездну. «Крещеньем третьим будет смерть» – не вечное спасение, а небытие. И вот, в завершающем стихотворении цикла появляется образ сжигаемого распятия:

Мы не знаем, в какой мере стихотворные образы соответствуют тому, что происходило в духовной эволюции самого автора. Его отношения с Богом, его истинные религиозные воззрения и переживания – тайна за семью печатями; он не поверял эту тайну даже своему дневнику. Несомненно то, что Блок всегда чувствовал Бога; так же несомненно и то, что он лишь формально принадлежал к Православной Церкви. Образ Христа появляется в его творчестве редко, но именно в ключевые моменты; образ этот, явленный в финале поэмы «Двенадцать», по сути, завершит поэтический путь Блока. Сожженное на вьюжном огне распятие – знак перелома, произошедшего в его жизни и творчестве в 1907–1908 годах. Ровно на середине пути.

В «Фаине» живут и дышат те же образы, что явлены в «Снежной маске», но здесь все строже, реалистичнее, жестче. Здесь, пожалуй, впервые появляется новое качество поэзии Блока: беспощадность. Как будто из снежного огня вышел иной человек, знающий тайны и равнодушный к страданиям. Его сердце сгорело. Он готов говорить правду.

Беспощадная правда проступает в образе лирической героини сквозь условно-искусственную красоту (Нагло скромен дикий взор…) и в образе лирического героя (Разлюбил тебя и бросил, // Знаю – взял, чего хотел…). И финал их опьяняющего и мучительного романа беспощаден:

Однако тема самоубийственной страсти – не последнее и не главное, что явлено в «Фаине». Здесь – тоже впервые в поэзии Блока, а, может быть, и вообще в русской поэзии – с ужасающей ясностью являются в неразрывном единстве две духовные бездны. Окрыляющая радость бытия звенит в строках:

Но с такой же убедительной правдивостью открывается его же, бытия, смертельная безнадежность:

Соединение двух метафизических бездн в реальной жизни становится содержанием цикла «Вольные мысли», который писался одновременно с «Фаиной» в 1907 году. Тут перед нами предстает совсем иной Блок: мастер реалистических картин, мыслитель и наблюдатель, чей взор проникает под покровы бытовых явлений, в их скрытую суть. И то, что он видит там – порывы к свету и торжество смерти, – страшно. Особенно страшно потому, что прикрыто сверху покровом пошлого обывательского благополучия:

А между тем смерть и тлен незримо наполняют этот воздух:

Две бездны – свет и смерть – наполняют сердце невыносимой полнотой.

Кто знает, может быть, в этих стихах разгадка непонятной и мучительной смерти Блока?