А был ли такой великий террорист Савинков? Террорист-то был, да вот великий ли?

О его подвигах на динамитной ниве мы знаем главным образом из мемуаров – его собственных и его соратников. Воспоминания соратников наполнены всяческой предвзятостью, а его собственные – беллетристическими красотами и не поддающимися проверке деталями. Да и вообще, в сетях мемуаристики можно запутаться как рыба, потерять правду. Если же отжать из источников все сомнительное и лишнее, то в остатке обнаружим, что Савинков за многие годы революционной подпольщины участвовал в подготовке двух удавшихся терактов. В двух – ни больше ни меньше. Правда, каких! Самых знаменитых! Убийство Плеве, убийство великого князя Сергея Александровича.

За пределами этих двух сцен бесконечного революционного спектакля Савинков – актер-неудачник. Он всюду действует, за все берется, словно хочет сыграть титаническую, прометеевскую роль, – и всякий раз проваливается, подставляя под удар доверившихся ему партнеров.

Однако в общественном сознании запечатлено не это, а иное: героическая борьба и светлая жизнь крестоносцев террора. Кто ее так запечатлел? Двое: В. Ропшин и Б. Савинков, на поверку оказывающиеся одним и тем же лицом.

Савинков-прозаик таков же, как и Савинков-поэт: он пишет плохо и неправду, но убедительно. Он рассказывает не то, что было (один из его романов так и называется: «То, чего не было»), а то, что должно было бы быть, рожденное из его помыслов и чувств. Это в равной мере относится к тем писаниям, которые позиционированы как романы («Конь бледный», «То, чего не было») и как мемуары («Воспоминания террориста»).

Взять хотя бы убийство Плеве[84].

В «Воспоминаниях» Савинков создает настоящую «фильму» о подготовке и осуществлении покушения; этот киносценарий до сих пор остается общепринятой версией теракта.

Вот завязка.

Лидеры эсеров по предложению Савинкова выносят смертный приговор Вячеславу Константиновичу Плеве, министру-консерватору, министру-злодею, виновнику русско-японской войны и вешателю народовольцев (Плеве занимал пост директора Департамента полиции в 1881–1884 годах, руководил разгромом «Народной воли»). Благородные и смелые рыцари революции Алексей Покотилов, Егор Созонов, Иван Каляев, Максимилиан Швейцер, Давид Боришанский, Иосиф Мацеевский под непосредственным руководством, конечно же, Савинкова берутся исполнить справедливый приговор. План покушения разрабатывает и общее руководство осуществляет Евно Азеф (революционеры не догадываются, что он, «Толстый», «Виноградов», «Липченко», «Иван Николаевич» и кто там еще – секретный агент Департамента полиции). Террористы осуществляют образцово-показательную операцию по устранению министра. Прежде всего устанавливают наружное наблюдение: под видом извозчиков или уличных разносчиков следят за перемещениями жертвы. Из-за границы привозят гремучую ртуть, в неприметном нумере гостиницы «Северной» изготавливают адскую машину. Покушение намечено на 18 марта. Нелепая случайность: Созонов-извозчик, карауливший на Фонтанке у дома Министерства внутренних дел, не успел отстегнуть фартук, под которым лежала бомба. Плеве, невредимый, проехал мимо. 25 марта неудача повторилась у Зимнего дворца.

Через неделю произошло событие, о котором сделал запись в своем дневнике наш старый знакомый, вездесущий и вселюбопытнейший господин Минцлов, 1 апреля 1904 года (66-й день Русско-японской войны; в этот день были опубликованы известия о гибели броненосного крейсера «Петропавловск» и командующего русским флотом адмирала С. О. Макарова).

«Полиция сегодня утром отбирала у всех газетчиков №№ „Петербургского листка“ и каких-то еще газет; сопротивлявшихся тащили в участок; в газетную экспедицию почтамта полиция явилась тоже и конфисковала все названные №№. Тем не менее я раздобыл „Петербургский листок“ и успел наскоро пробежать его; особенного ничего не заметил; в отделе происшествий наткнулся только на заметку о том, что этой ночью в „Северной гостинице“ произошел сильный взрыв, исковеркавший много номеров, полы и потолки; в одной из комнат найдены куски человеческого тела, разорванного бомбой. Что это за бомба, и кто был владетелем ее – загадка; по всей вероятности, здесь кроется что-либо анархическое, сыщики зачуяли следы и потому поспешили всякие сведения о происшедшем изъять».

Так погиб Алексей Покотилов. Забегая вперед, скажем, что очень похожая история произойдет одиннадцатью месяцами позже, 26 февраля 1905 года. На сей раз дознаватели найдут куски тела, в котором незадолго до того жила душа Максимилиана Швейцера. Об этом красочно рассказывает весьма авторитетный свидетель, Александр Васильевич Герасимов, в то время – начальник Петербургского охранного отделения, полковник:

«…Сижу ночью за письменным столом, как всегда занимаюсь разбором и расчленением сообщений агентов… Звонит телефон. У аппарата – полицейский чиновник. Он не говорит, он прямо кричит:

– Взрыв в гостинице „Бристоль“, четыре комнаты разрушены, один убитый…

…Было 4 часа утра, когда я вошел в гостиницу. Полуодетый, бледный как смерть, вышел мне навстречу владелец гостиницы. Он что-то бормотал невнятное. Я оттолкнул его в сторону и взбежал по ступеням вверх. Здесь посреди разрушенных комнат находилось самое место взрыва. Все комнаты этажа стояли открыты – взрыв сорвал все двери с петель.

Вступаю в место наибольших разрушений – в комнату № 27. Я был готов к самому худшему, но то, что мне привелось здесь увидеть, превосходило все представления. Обстановка комнаты и обломки стен лежали подобно куче мусора, и все эти обломки и клочья были там и тут усеяны мельчайшими частицами человеческого трупа. Поблизости разбитой оконной рамы лежала оторванная рука, плотно сжав какой-то металлический предмет, – картина, которую я не могу забыть»[85].

Да. Смерть порой проходит перед нами в причудливых одеждах. Вот бы выставить в музее рядом руку Швейцера с зажатой в ней железякой и голову Плеве с оторванной нижней челюстью…

Впрочем, вернемся к повествованию. Плеве еще жив, и подготовка нового покушения идет полным ходом. В дело включаются новые герои: Егор Дулебов, Прасковья Ивановская, прекрасноглазая Дора Бриллиант. Для описания их изумительных качеств Савинков не жалеет светящихся красок.

Об Ивановской: «Все члены организации были как бы ее родными детьми. Она любила (подчеркнуто здесь и далее мной. – А. И.-Г.) всех одинаково, ровной и тихой, теплой любовью. Она не говорила ласковых слов, не утешала, не ободряла, не загадывала об успехе или неудаче, но каждый, кто был около нее, чувствовал этот неиссякаемый свет большой и нежной любви»[86].

О Доре: «Любя революцию, мучаясь ее неудачами, признавая необходимость убийства Плеве, она вместе с тем боялась этого убийства. Она не могла примириться с кровью, ей было легче умереть, чем убить … Она редко смеялась, и даже при смехе глаза ее оставались строгими и печальными»[87].

О Созонове: «Вспыльчивый и сердечный, с кротким, любящим сердцем, он своей жизнерадостностью только еще больше оттенял тихую грусть Доры Бриллиант. Он верил в победу и ждал ее. Для него террор тоже прежде всего был личной жертвой, подвигом. Но он шел на этот подвиг радостно и спокойно, точно не думая о нем…»[88]

Проникновеннее всех – о Каляеве, Янеке: «Каляев любил революцию так глубоко и нежно, как любят ее только те, кто отдает за нее жизнь. … К террору он пришел своим особенным, оригинальным путем и видел в нем не только наилучшую форму политической борьбы, но и моральную, быть может, религиозную жертву». И тут же нечто примечательное: «…Прирожденный поэт, он любил искусство. … Имена Брюсова, Бальмонта, Блока, чуждые тогда революционерам, были для него родными. … Для него они были революционерами в искусстве. … Его любовь к искусству и революции освещалась одним и тем же огнем, – несознательным, робким, но глубоким и сильным религиозным чувством»[89].

В приведенных цитатах трижды три раза повторяется слово «любовь» и производные от него. Интересно: на одном конце бикфордова шнура – любовь, а на другом – «мельчайшие частицы человеческого трупа». И эту конструкцию Савинков при помощи своего Янека пытается подпереть стихами Брюсова, Бальмонта, Блока…

Лжец.

Любовь не превращает живое в мертвое. То, что превращает живое в мертвое, – не любовь.

Стихи не пишут для того, чтобы кого-то убить.

Ничего этого не было.

Не было лучезарного Янека с его религиозной жертвенностью; не было скорбящей Доры, кроткого Созонова, матери-Ивановской. Были загнанные, обманутые, униженные и оскорбленные люди; были неутоленные честолюбия и невостребованные таланты; были несформированные умы и трагически раздвоенные души. Было отвратительно лицемерное, самодовольное, тупое государственное чудище, с которым ужасно хотелось бороться. А того, что преподносит Савинков, – не было и не могло быть.

Люди эти оказались пешками в чужой игре.

Игроки лишь мимолетно покосились в сторону выброса пламени, поглотившего одну из фигур, и продолжили партию.

8 июля новая попытка покушения – снова случайная помеха, неудача. Наконец – 15 июля. Измайловский проспект. Кровь на мостовой. Как было описано выше.

Невозможно поверить, что все происходило так, как рассказывает Савинков. Лживы не только характеры, лжив и сюжет.

Полгода, с января по июль, группа террористов наблюдает за приездами-отъездами министра, слоняясь по набережной Фонтанки перед зданием Министерства внутренних дел и Департамента полиции. Егор Сазонов, переодетый извозчиком, торчит часами в виду министерского подъезда; Швейцер, изображающий англичанина, прогуливается по Пантелеймоновскому мосту взад-вперед – и охрана не обращает на них никакого внимания. Притом Сазонов (как и Каляев, и сам Савинков) давно в розыске: бежал из ссылки. И вот теперь сидит на облучке, наблюдая за домом, в котором располагаются главные спецслужбы императорского Петербурга. Его дело с фотографией и описанием внешности лежит на полке в комнате второго этажа дворового флигеля этого самого дома. И его никто не задерживает, не замечает.

Савинков о неудачной попытке покушения 18 марта:

«В воротах Летнего сада я увидел Покотилова. Он был бледен и быстро направлялся ко мне. В карманах его шубы ясно обозначались бомбы. … Каляев настолько бросался в глаза, настолько напряженная его поза и упорная сосредоточенность всей фигуры выделялись из массы, что для меня непонятно, как агенты охраны, которыми был усеян мост и набережная Фонтанки, не обратили на него внимание. … Я до сих пор ничем не могу объяснить благополучного исхода этого первого нашего покушения, как случайной удачей»[90].

Одна случайность – случайность; четыре случайности подряд – это уже очевидная закономерность. В первый раз четверка террористов, переодетых кто разносчиком, кто извозчиком, кто иностранцем, с бомбами в лотках, под фартуком, под мышкой, караулят министра на набережной Фонтанки, и только случай не позволяет им взорвать его ко всем чертям. То же, хотя и в меньшем составе, повторяется во второй раз. Злоумышленников никто не замечает. Потом происходит тот самый взрыв, жертвой которого стал Покотилов. Гром на всю столицу, но боевики продолжают свою деятельность беспрепятственно. Они до тонкостей успевают отследить распорядок дня, пути следования, внешний вид экипажа жертвы. 8 июля уже целых шесть бомбистов с четырьмя бомбами поджидают Плеве на Обводном канале, у Варшавского вокзала. Они знают маршрут следования царского сатрапа, но охрана даже не догадывается об их существовании.

Все это говорит только об одном: Плеве никто по-настоящему не охранял. Террористы ломились в ту дверь, которую чья-то таинственная рука отперла для них. Они исполняли чужую волю.

Иосиф Колышко (псевдоним Баян), журналист, из статьи-памфлета, обращенного к С. Ю. Витте:

«Убили Плеве. Я никогда не видел Вас счастливее. Торжество так и лучилось из Вас. Вы решили сами стать министром внутренних дел…»[91]

Сергей Юльевич Витте, главный политический соперник и заклятый враг Плеве (со слов директора Департамента полиции А. А. Лопухина):

«У директора Департамента полиции, ведь, в сущности, находится в руках жизнь и смерть всякого, в том числе и царя, – так нельзя ли дать какой-нибудь террористической организации покончить с ним…»[92]

Из дневника генеральши Александры Викторовны Богданович, хозяйки великосветского петербургского салона:

27 ноября 1904 года. «Толь говорил, что Плеве не терпел Витте, собирал материалы о его вредности, и в день, когда был убит, вез царю документальные данные об изменнике Витте. Со смертью Плеве главный враг Витте был уничтожен, но остаются еще два человека, которые для Витте являются тормозами для его планов, это вел. кн. Сергей Александрович, который его не терпит, и Муравьев, про которого Витте пустил анонимное пасквильное письмо, в котором затрагивается честь Муравьева…»

6 декабря. «Столыпин[93] („Новое время“) говорил в редакции, что Департамент полиции в последнее время разошелся с Плеве, был им недоволен и поэтому его мало охранял, потому-то его и убили».

19 декабря. «Вчера говорили, что поражены переменой, которая произошла в Витте, что он стал консерватором. … При этом идет такой разговор, что Витте ненавидит царя, что он желает, чтобы царь был убит, и к этому ведет политику, чтобы, когда царя не станет, он, Витте, явился бы самодержавным»[94].

Добавим, что после убийства Плеве Боевая организация эсеров займется подготовкой покушений на великого князя Сергея Александровича, министра юстиции Муравьева и на царя – на тех самых лиц, которых упоминает осведомленная сплетница Богданович в качестве мишеней Витте. Добавим также, что глава Боевой организации Азеф все это время находится в непосредственном контакте с Особым отделом Департамента полиции, а там у Витте свои люди.

Вот к чьим рукам тянутся нити, на которых подвешены куклы-террористы.

Они-то об этом не догадывались. Догадывался ли их руководитель Савинков?

Кто его знает.

Ведь «это был совсем аморальный человек», «выпукло и резко выдвинувший свою индивидуальность». Почему бы и не поставить эксперимент со смертью, коли это интересно, и коли его заказчик и жертва – первые сановники империи?

Нечего рассуждать о морали – пора ставить следующий эксперимент. В ноябре 1904 года после четырехмесячных каникул в Женеве и Париже Савинков со своими живыми инструментами (те же минус Сазонов) отправляется в Россию, в Москву. В «Воспоминаниях»: он напишет: «В то время боевая организация обладала значительными денежными средствами: пожертвования после убийства Плеве исчислялись многими десятками тысяч рублей»[95]. Плата за кровь на мостовой была получена. Группа Савинкова приступила к подготовке покушения на московского генерал-губернатора великого князя Сергея Александровича.

Через считаные месяцы карета великого князя, а вслед за ней и повешенный Каляев отойдут в вечную тьму.

А что же духовный близнец Савинкова, искатель вечного света Александр Блок? Он, кстати, ходил по заснеженным московским улицам почти ровно за год до появления на их углах переодетых бомбистов.