До конца 1907 года в «Товарище», в «Биржевке», в журнале «Трудовой путь» было опубликовано семь рассказов, подписанных новообретенным псевдонимом. В следующем году в разных изданиях – семнадцать. Окрыленный автор отобрал десяток рассказов и решил издать их книгой. Она вышла в 1908 году под названием «Шапка-невидимка» и с подзаголовком «Из жизни революционеров» в небольшом петербургском издательстве «Наша жизнь» (в этом же издательстве, симпатизировавшем смутьянам, в этом же году была напечатана брошюра Г. В. Плеханова «Основные вопросы марксизма»). Первый блин оказался комом: книга не имела успеха – прежде всего, у самого автора. Настоящего Грина в ней нет – есть начинающий писатель, не нашедший еще своего пути; есть социальный пафос, неприятие существующего строя; есть яркие образы, утопленные в потоке заурядной, натужно политизированной литературщины.
Тем не менее книга сделала свое дело – ввела Грина в круг литераторов. Он довольно быстро свел знакомства с писателями, поэтами средней руки: с искателем талантов Виктором Миролюбовым, с юным фельетонистом Николаем Вержбицким, с изобретательным смехачом-пародистом Евгением Венским (Пяткиным), с заправским стихотворцем Яковом Годиным, с мечтательным лириком-одиночкой Леонидом Андрусоном, с бойким до нахальности журналистом Александром Котылевым. Но это все мелочь; среди его знакомцев – сам знаменитый Александр Иванович Куприн! Да-с, публика разношерстная. Этих людей, талантливых и не очень, объединяла любовь к неупорядоченной богемной жизни и к выпивке по кабакам и ресторанам. Надо признать: наш герой деятельно включился в эту круговерть.
К тому времени, когда «Шапка-невидимка» блистательно провалилась, Гриневский-Мальгинов-Грин уже жил семейно – вернее, пытался жить семейно – с Верой Павловной Абрамовой. О пребывании под одной крышей с ее отцом (господином либеральных взглядов, но весьма скандализированным выбором дочери) не могло быть и речи. Осенью 1907 года они сняли маленькую квартирку на 11-й линии Васильевского острова, недалеко от Геологического института, куда поступила на службу Вера Павловна. Согласно ее воспоминаниям, жизнь двух влюбленных поначалу была похожа на идиллию. Но очень скоро сквозь розовые тона стали проступать темные пятна неурядиц. Отчасти в этом была повинна среда – то море (или болото), в которое Грин бултыхнулся со свойственной ему рьяностью. Как интеллигентно молвит Вера Павловна: «Александр Степанович за год своего пребывания в Петербурге сошелся с литературной богемой. Это делало нашу жизнь трудной и постоянно выбивало из бюджета».
Не в бюджете дело. Грин полюбил сильно выпивать, а выпив, делался невыносим. Один литератор из того самого богемного круга, некто Николай Карпов, в своих (не особенно, правда, достоверных) мемуарах, озаглавленных «В литературном болоте», утверждает, что Грин «пил отчаянно, швыряя бессмысленно тяжелым трудом заработанные деньги, попадал в самые грязные притоны и возвращался домой оборванный, ограбленный, в самом ужасном виде, приводя в отчаяние жену, женщину исключительной доброты». Возможно, Карпов, лишь шапочно знакомый с Грином, сгустил краски. Но нечто подобное имело место. Вера Павловна к этому совершенно не была готова. Весной 1908 года она ушла от «гражданского мужа» и стала жить отдельно. Вскоре, однако, Грин пришел к ней – и она его не прогнала. Так стала складываться странная жизнь. Из воспоминаний Веры Павловны: «Александр Степанович весь предыдущий год не давал мне покоя, настаивая на том, чтобы я опять поселилась с ним вместе. Он умел доказать, что ему необходимы забота и ласка. И мне самой хотелось того же. Поэтому осенью 1909 года я поселилась в тех же меблированных комнатах, на углу 6-й линии В. О. и набережной, где снял себе комнату и Александр Степанович. Однако уклад жизни не изменился».
Во всем его бытии в этот («писательский») период ощущается какая-то раздвоенность, как будто наш герой еще не решил окончательно, кто же он на самом деле – Гриневский или Грин? Он хочет тихого семейного пристанища с любимой и любящей женой – и кидается в бесовские омуты богемных загулов. Он много и охотно работает, читает (Диккенса, Бальзака, Мопассана, Альфонса Доде, Александра Дюма, Сетон-Томпсона, Киплинга, Брета Гарта, Эдгара По, Джека Лондона, Стивенсона, Леонида Андреева, Сологуба, Мережковского, русских классиков…) – и заглушает музыку творчества гулом дешевых кабаков и дорогих ресторанов.
Та же двойственность и в его писательстве.
Внешне оно (писательство) продвигается успешно. В 1909–1910 годах написано и опубликовано около четырех десятков рассказов. В начале 1910 года в петербургском издательстве «Земля» напечатана книга «Рассказы», куда более художественно убедительная, чем «Шапка-невидимка». В № 6 «Нового журнала для всех» за 1909 год опубликован рассказ «Остров Рено», и почти одновременно в газете «Слово» – «Штурман „Четырех ветров“». Впервые Грин решился увести себя и читателя за пределы знакомого, познанного мира в несуществующее, и в то же время как бы реальное пространство, где «вода светится на три аршина, а рыбы летают по воздуху на манер галок», где небо, «под которым хочется хохотать с зари до зари, как будто ангелы щекочут в вашем носу концами своих крыльев». Люди здесь такие же, как мы – и все же необыкновенные. Невозможно сказать, кто они – немцы, французы, англичане, норвежцы… Имена и названия звучат как будто знакомо, но небывало. Буль, Рантэй, Блемер, Тарт.
Этот самый Тарт – герой рассказа «Остров Рено» – добровольно остается на затерянном в океане тропическом острове, уходит от мира господства и подчинения, рутины и обыденности в неведомую и пугающую свободу. «Он стряхивал с себя бремя земли, которую называют коротким и страшным словом „родина“… Свобода, страшная в своей безграничности, дышала ему в лицо теплым муссоном и жаркой влагой истомленных зноем растений». То же самое пытался совершить писатель Грин – в вышеназванных рассказах и в примыкающих к ним «Проливе Бурь», «Колонии Ланфиер» и некоторых других. Но обыденность, вооруженная инструментарием литературного реализма, держала его крепко. Тарт погибает, убитый прибывшими на остров матросами, подозревающими его в связи с дьяволом. Грин продолжает писать рассказы о рядовом Банникове, ефрейторе Цапле, террористе Петунникове, о помещике Варламове и его скучающей жене Елене, о разыгрывающихся между ними трагических или мелодраматических коллизиях – пишет не хуже и даже лучше многих других писателей-современников… Не хуже.
Самое бессмысленное в писательстве – быть не хуже других.
Рассказы Грина этого периода можно условно, не гонясь за точностью формулировок, разделить на «реалистические» и «фантастические». «Реалистические» скучны, несмотря на остросюжетность, обилие выстрелов и крови, ибо во всем – в языке, речевых характеристиках, в композиционных приемах, в расстановке нравственных акцентов и в прочем – автор идет проторенными путями, и чем натуралистичнее или экзотичнее становится реализм, тем очевиднее его вторичное, книжное происхождение. «Фантастические» читаются с куда большим интересом, но на них лежит печать недодуманности, недо-чувствованности, недо-увиденности, и это придает героям и действию ходульный, условно-масочный характер.
Про то и про другое понятно, как это сделано.
Писательство состоялось. Волшебство еще не началось.
Между тем писатель Грин продолжал жить, сочинительствуя и дебоширя, по паспорту давно умершего Мальгинова, а полиция продолжала, хотя и лениво, разыскивать беглого ссыльного Гриневского. Рано или поздно это должно было кончиться.
Из письма из Петербургского охранного отделения тобольскому губернатору от 6 августа 1910 года: «27-го минувшего июля, в Петербурге по 6-й линии Васильевского острова, дом 1, кв. 33, арестован неизвестный, проживающий по чужому паспорту на имя личного почетного гражданина Алексея Алексеевича Мальгинова. Задержанный при допросе в Охранном отделении показал, что в действительности он есть Александр Степанов Гриневский, скрывавшийся с места высылки из Тобольской губернии, где он состоял под гласным надзором полиции».
Впоследствии Грин утверждал, что на него донес кто-то из друзей-литераторов, возможно, Котылев. Вера Павловна в это время была в отъезде. Своего мужа она нашла в Доме предварительного заключения. За побег из места прежней ссылки и за проживание по чужому паспорту ему грозила новая ссылка, а то и тюрьма. Прошения на имя министра внутренних дел Столыпина, и даже на имя самого государя, результата не возымели. 3 сентября постановлением министра внутренних дел Гриневскому было определено быть высланным в Архангельскую губернию на два года.
Вера Павловна твердо решила следовать за мужем. Чтобы получить разрешение на совместное проживание, им нужно было обвенчаться. Гриневский подал об этом прошение; на него был получен положительный ответ – хотя и не сразу, так что Вере Павловне пришлось побегать по приемным жандармских, тюремных и полицейских чинов. 24 октября в церкви Николая Чудотворца Санкт-Петербургского градоначальства (Адмиралтейский проспект угол Гороховой улицы) в присутствии Наталии Степановны и Екатерины Степановны Гриневских состоялось венчание Александра Степановича Гриневского и Веры Павловны Абрамовой. Жених был доставлен к месту совершения таинства под охраной в тюремной карете и по окончании богослужения увезен обратно тем же порядком.
31 октября супруги отправились в свое свадебное путешествие: он в арестантском вагоне, она – тем же поездом в вагоне третьего класса; через Вологду в Архангельск; оттуда на перекладных в Пинегу Мезенского уезда. Деньги на все – на теплую одежду, на дорогу и на обустройство – дал отец молодой супруги Павел Егорович Абрамов. Лишь совсем немного Грину удалось выпросить в качестве пособия от собратьев-литераторов.
«Пинега хоть и называлась уездным городом, однако больше походила на село. Главная улица, растянувшаяся километра на два вдоль большой дороги, вторая, более короткая, параллельная первой, и несколько широких переулков, соединяющих первую улицу со второй и с берегом реки, где тоже лепятся домики, – вот и весь город. Посреди города площадь и на ней – церковь, подальше еще базарная площадь, больница, почта и несколько лавок»[30]. Так описывает место ссыльного житья Вера Павловна в своих воспоминаниях. Кругом – бескрайние завораживающие просторы, волчьи леса да комариные болота; зимой – белая морозная равнина в вечных сумерках; летом неугасающий свет северного неба. Среди всего этого над излучиной песчаного речного берега – деревянные дома, несколько сотен местных жителей да три-четыре десятка ссыльных.
Самое подходящее место для духовного совершенствования.
Жена утверждала впоследствии, что, несмотря на редкие попытки Грина уйти в загул, два года, проведенные в ссылке, были лучшими в их совместной жизни. Муж, однако, чувствовал нечто иное. Из письма редактору журнала «Пробуждение» Николаю Владимировичу Корецкому: «Я грущу. Я вспоминаю Невский, рестораны, цветы, авансы, газеты, автомобили, холодок каналов и прозрачную муть белых ночей, когда открыты внутренние глаза души… Здесь морозы в 38 гр., тишина мерзлого снега и звон в ушах…» Еще более весомое свидетельство угнетенного состояния духа – малое количество написанного: всего с десяток рассказов за год жизни в Пинеге и полгода в Кегострове близ Архангельска (куда Гриневским разрешили перебраться по их прошению).
Однако надо отметить: среди того немногого, что было написано в ссылке, есть «Жизнь Гнора» и «Синий каскад Теллури». Здесь все явственнее проступают черты того мира, который в окончательном и совершенном виде будет явлен в классических произведениях Грина. В «Жизни Гнора», рассказе, сюжетно противоположном «Острову Рено» (о человеке, обманом завлеченном на необитаемый остров, вернувшемся к людям через тяжкие испытания и обретшем свою давно утраченную возлюбленную), в финале звучат мажорно-лирические тона, предвосхищающие финальные аккорды «Бегущей по волнам» и «Алых парусов»:
«– Как мог я жить без тебя, – сказал Гнор, – теперь я не пойму этого.
– Я никогда не думала, что ты умер.
– Ты жила в моем сердце. Мы будем всегда вместе. Я не отойду от тебя ни на шаг. – Он поцеловал ее ресницы; они были мокрые, милые и соленые».