Сквозь тувинский сентябрь медно-бурый,

мертво-белый монгольский октябрь

месяц тает оранжевой буквой,

кровь роняя, ползет на культях.

Волки воют, да коршун ныряет

каплей с лиственницы – и ввысь.

Караганниковыми волдырями

лбы долин оплелись.

Вьюжный сумрак поземковым утром

иссечен, отползает к тайге.

Тень раскачивающаяся: Унгерн

спит в седле, возвращаясь к Урге.

Нездорово качается. Тает

конский след под поземкой. Знобит.

Ржавый серп очарованной стали

изготовлен для новой косьбы.

Что пугаешь меня, Роман Федорович,

жилы тянешь у жухлой степи?

Я-то знаю, тому уж за восемьдесят,

как отпел тебя Новосибирск,

как засыпал сентябрьскими листьями,

гвоздь свинцовый в затылок забил.

Что ж ты едешь, качаясь, под лиственницами,

в бурку кутаешься – знобит?

Тюркских каменных баб узкоглазие,

скулы – тени от чаш,

ус закручен, и перстень со свастикой,

и затылок в лучах.

Усмехается спящий. Под пуговицами

в ребрах ветер. Костры.

Жар вливали стеклянными пулями

в гоминьданские рты.

Как отрубленные выкладывали,

а безглавое – с кручи, скользя,

как, отстреливаясь, по кладбищу,

по телам отступал Чу-Лицзян,

как по скалам с волками да коршунами

твой расплясывался вороной… —

Расписался свинцовыми прочерками,

Махагалой, войной.

Что-то утро уж слишком туманное.

У палатки стою.

Тает черный главнокомандующий

там, в тумане, на юг.

Гуси строем летят с Убсу-Нура,

как резервная четь.

Солнце выплеснулось над юртами

красной конницей. Чьей?

Дым расходится, утренний, пасмурный,

до небесных нетающих льдов,

над хрущевками Улан-Батора,

над барачным конвоем Кобдо.

Месяц грянулся оземь, не узнанный.

Синий иллюминатор горит.

Укорачивается тень Унгерна,

поворачивающая в Кок-Тенгри[304].