Зло, войдя в сердце человека, выходит из него многократно умноженным. Привычка к произволу и начальственное самодурство, свойственные представителям власти в России, подтолкнули Трепова к совершению неправедного поступка: унизительному наказанию арестанта Боголюбова. Это зло, так сказать, среднего размера вошло в сердце Засулич и навело ее на совершение зла большего: покушение на жизнь старика-градоначальника. Бесы, вырвавшиеся из-под ее тальмы вместе с револьверной пулей, разлетелись по душам и сердцам многих русских людей, поселив в одних злорадство и карьерные вожделения, в других – дьявольскую уверенность в том, что можно и нужно добиваться торжества справедливости путем убийства. Три года, последовавшие за роковым 24 января 1878 года, принесли России настоящую эпидемию политических терактов. Это был только первый пароксизм болезни. Но при внимательном изучении его «клинической картины» становится ясно, что террористическая инициатива снизу была успешна потому, что регулярно находила поддержку и содействие сверху.
Приговор по делу Засулич был опротестован прокурором и кассирован Сенатом. Вызванный им скандал спровоцировал изменения в законодательстве: из ведения суда присяжных были изъяты дела о неповиновении и сопротивлении властям, о насильственных действиях и угрозах в отношении должностных лиц, об оскорблении начальников подчиненными. Словом, произошло очередное укрепление вертикали власти – вполне в духе российской бюрократии. Но главным политическим следствием преступления и оправдания Засулич стали масштабные перестановки в правящих кругах – по сути дела, полная «смена караула».
Отставки, громкие и тихие, начались уже в мае 1878 года. Первым, после длительной беседы с глазу на глаз с императором, подал в отставку министр юстиции граф К. И. Пален. Сменивший его Д. Н. Набоков провел в министерстве большую чистку. Среди первых уволены были товарищи прокурора Петербургского окружного суда В. И. Жуковский и А. И. Андреевский – за то, что честно отказались выступать обвинителями на процессе Засулич. При том бездарно проигравший дело Кессель благополучно остался в рядах юстиции. А. Ф. Кони, несменяемый судья, удержался в кресле председателя окружного суда, но по истечении судейского срока надолго удалился от дел.
Чуть позже волны кадрового землетрясения докатились и до Министерства внутренних дел. Министр А. Е. Тимашев, орел из Особого корпуса жандармов, отлетел в политическое небытие вскоре после Палена. Зато его враг и предшественник, матерый чиновник и мастер бюрократических игр П. А. Валуев на короткое время вынырнул из мглы: был назначен на пост Председателя Комитета министров. (Должность сама по себе скорее почетная, чем связанная с реальной властью, но к ней прилагалось председательство в Особом совещании министров по изысканию мер для укрепления государственной безопасности; название витиеватое и грозное.) Как в Министерстве юстиции, так и в Министерстве внутренних дел отставка первого лица потянула за собой изменение всего руководящего состава. Ушел и товарищ министра князь А. Б. Лобанов-Ростовский, давний недруг Трепова. Этот сановник занимал по совместительству должность с трудновыговариваемым названием: председатель Комитета по заведованию Домом предварительного заключения. Естественно, что начальник этого самого Дома полковник Федоров тоже был отрешен от должности. Обстоятельства его отставки особенно курьезны и в то же время показательны. Он был примерно наказан за то, что выпустил оправданную, а, следовательно, свободную Веру Засулич из тюрьмы. По высочайшему повелению посажен на гауптвахту на 7 суток и… одновременно представлен к ордену. При этом ему было «убедительно рекомендовано» сразу после гауптвахты отправиться в отпуск с сохранением жалования, а по окончании отпуска подать прошение об отставке. При этом же тихонько сказано, что место отбывания семидневного наказания он может выбрать сам и что в его послужной список соответствующая запись занесена не будет. Ясно: «он не виноват, но он виноват» – потому что должен же кто-то быть виноватым.
Странное решение своей судьбы Федоров выслушал из уст исправляющего должность градоначальника генерала Козлова (по иронии судьбы носителя той же фамилии, под которой пыталась скрыть свою личность Засулич). Но сам Козлов недолго задержался в доме на углу Гороховой улицы и Адмиралтейского проспекта. Градоначальство вскоре тоже подверглось кадровой перетряске. Самое удивительное, что отставка и немилость постигли жертву покушения – Трепова. Надо сказать, крепкий организм 65-летнего генерал-адъютанта быстро справился с ударом, нанесенным 24 января. Ко времени суда он уже был вполне здоров, хотя пуля, которую так и не смогли извлечь врачи, засела где-то под генеральской печенью. Тем не менее ему, сановнику, столпу империи, так же, как и скромному служаке полковнику Федорову, было «рекомендовано» числиться больным, затем взять отпуск «для поправки здоровья»… Понятно, от кого «рекомендация» исходила. «Поправив здоровье», Федор Федорович подал прошение об отставке. Вслед за ним ушел Козлов, ушел начальник сыскного отделения, гордость и легенда русского сыска, Иван Дмитриевич Путилин. Преемником Трепова на посту градоначальника стал генерал Зуров, которого Кони, не обинуясь, называет ничтожеством.
Разумеется, сам по себе приговор 31 марта, и даже спровоцированные им беспорядки не могли быть причиной таких катаклизмов в околоправительственных кругах. За волной отставок 1878 года видится иное, а именно: стремление самодержца избавиться от сложившихся властных группировок, радикально обновить свое окружение, возможно, даже ценой смены политического курса. Судьба Засулич, кровь Трепова, жизнь студента Сидорацкого, погибшего в бессмысленной перестрелке на углу Воскресенского и Фурштатской – все это было использовано как повод для того, чтобы вновь «перебрать людишек». Одновременно возобновляются разговоры о лично-семейных планах царя; сам он готов осуществить неслыханное: поселить свою беззаконную возлюбленную в главной императорской резиденции, в Зимнем дворце. «Партия императрицы» в ужасе, вокруг престола назревает новая схватка неявных политических сил.
И тут на помощь самодержцу в его стремлении осуществить «смену караула» приходят революционеры-террористы.
Хмуроватым, предвещающим дождь утром 4 августа 1878 года шеф жандармов и главный начальник Третьего отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии генерал-адъютант Мезенцов по обыкновению своему – для здорового моциону – вышел на просторную и малолюдную в этот час Михайловскую площадь. Сановного Николая Владимировича в его прогулке сопровождал подчиненный, жандармский полковник Макаров. Почтенные господа шествовали, степенно и неторопливо беседуя, блистая гвардейской выправкой на фоне таких же прямых, как их спины, копий ограды Михайловского дворца. Внезапно наперерез быстрой походкой двинулся хорошо одетый молодой человек, темноволосый и смугловатый, в облике которого безошибочно угадывалось что-то военное, офицерское. Видимо, это что-то загипнотизировало полковника и генерала: Мезенцов несколько удивленно глянул на решительно приближающегося молодцеватого незнакомца, но ничего дурного не успел заподозрить. Макаров, правда, боковым зрением увидел, что вслед за первым в их сторону двинулся и второй молодой человек с опасным блеском в глазах…
Но полковник ничего не смог предпринять. Неожиданно прямо перед ним произошло нечто такое, что случается только в дешевых приключенческих романах. Этот, первый, приблизился к Мезенцову вплотную, в руке его вспыхнул острый блеск стали. Коротко размахнувшись, он точно и сильно всадил кинжал по рукоятку в сукно генеральского мундира слева от блестящего ряда пуговиц. На мгновение оба странно замерли в каком-то скульптурном, неестественном единстве… Затем незнакомец вдруг отдернул руку и бросился бежать, а Мезенцов, беспомощно хватая воздух, стал оседать на торцовую мостовую. Очнувшийся Макаров закричал что-то и кинулся было за убегающим, нелепо замахиваясь зонтиком, единственным оружием, которое было в его руках. Но тогда тот, второй, выхватил из кармана револьвер и пару раз выстрелил в Макарова. Полковник инстинктивно шарахнулся в сторону, почувствовал с отрадой, что выстрелы не причинили ему вреда… И увидел, как оба злодея впрыгивают в стоящий поодаль изящный кабриолет, запряженный прекрасным беговым рысаком. Еще мгновение – кабриолет рванул с места и через считанные секунды исчез за углом. Макаров бросился обратно. Генерал-адъютант Мезенцов, скорчившись, лежал на мостовой; под ним темнела расплывающаяся лужа крови. С нескольких сторон к нему бежали городовые.
Шеф жандармов скончался через полчаса. Несмотря на все усилия полиции и жандармерии, отыскать убийцу и его сообщника, конечно же, не удалось. Впрочем, имя человека, подобно Бруту, средь бела дня заколовшего кинжалом главу политической полиции России, вскоре стало известно и следствию, и его друзьям-революционерам. Он сам через некоторое время объявился за границей. Сергей Михайлович Кравчинский, писатель, известный под псевдонимом Степняк. Родился в 1850 году в семье военного врача, окончил Орловский кадетский корпус и Петербургское артиллерийское училище (вот откуда военный вид и офицерская выправка). Служил недолго, по выходе в отставку участвовал в кружках социалистов-вольнодумцев, к которым в начале семидесятых годов прочно приросло наименование «народников». В 1877 году вместе с группой друзей примкнул к «Земле и воле», организации бестолковой, аморфной, не имеющей ни четкой программы, ни определенного состава. В ее кругу молодому энергичному отставному артиллеристу было скучно. И вот – выстрел Засулич. Сразу понятно стало, что делать. Кравчинский опубликовал в подпольной печати восторженный панегирик Вере Ивановне, написанный в таком стиле, в каком самый влюбленный на свете гимназист не найдет решимости обратиться к предмету своих платонических восторгов. Затем решил тоже совершить подвиг. Нужен был предмет и повод.
Тут, как раз в мае, в вольнодумных салонах Петербурга распространилось известие: государь отклонил ходатайство о смягчении участи осужденных по процессу 193. Собственно, осуждено было 64 человека, из них большинство отсидело свой срок еще до суда, так что ожидавших либо каторги, либо государевой милости оставалось всего 28. При этом сами судьи, выносившие приговор, приложили к нему прошение о смягчении. 23 января 1878 года, когда выносился приговор, никто не сомневался в том, что государь проявит снисхождение и сократит срок тюрьмы и каторги до минимума, а, возможно, и вовсе освободит заблудших молодых овец от наказания. Но после истории с оправданием Засулич ни о каких послаблениях речи быть не могло. Тем не менее в обществе нашли виновного в немилости государевой. Вроде бы о нежелательности смягчения приговора докладывал царю начальник Третьего отделения Мезенцов. И вот, трое молодых людей – Сергей Кравчинский, его приятель Александр Баранников (тоже бывший офицер) и некто Лев Дейч – выносят Мезенцову смертный приговор. И Кравчинский, пылая энтузиазмом, решает: орудием возмездия на сей раз будет кинжал. Использование револьвера после Засулич выглядело бы слишком уж явным эпигонством. Баранников вызвался его «прикрыть». Те двое на Михайловской площади и были – Кравчинский и Баранников.
Баранников через два с половиной года попадет в руки жандармов и умрет в «Секретном доме» Петропавловской крепости. Кравчинский до самой смерти (под колесами лондонского поезда в 1895 году) будет избегать воспоминаний об убийстве четвертого августа. Один Дейч в мемуарных записках о Кравчинском оставит краткий рассказ об этом террористическом акте. Из рассказа Дейча следует, во-первых, что сами «пострадавшие от произвола царских сатрапов» осужденные, мстить за которых вызвался Кравчинский, всеми силами из тюрьмы пытались повлиять на заговорщиков, отговорить их от исполнения задуманного убийства. Не удалось. Во-вторых, что план теракта был осуществлен с поразительной легкостью: два месяца слежки за жертвой, обеспечение способа и путей бегства – и дело в шляпе. И третье: на убийство Мезенцова террористов вдохновил пример Засулич.
К слову сказать, это был не первый случай восторженного подражания акту 24 января. Еще до суда над Засулич, в феврале 1878 года, в Киеве молодым борцом за правду Осинским было совершено покушение на прокурора Котляревского. А в мае там же, в Киеве, еще один искатель справедливости по фамилии Попко убил жандармского следователя барона Гейкинга. Как будто жандармы и прокуроры виноваты в том, что в мире существуют зло и неправда! Но, конечно, киевские теракты не имели такого резонанса, как удар кинжалом на Михайловской площади.
Успех окрыляет. Средство для решения проклятых вопросов было найдено.
В 1879 году православную Пасху праздновали 1(14) апреля. 2(15) апреля, в Светлый понедельник, погода выдалась приятная, теплая. Государь император отправился на свою традиционную утреннюю прогулку. После покушения Каракозова прошло 13 лет без двух дней. Можно было подзабыть испытанный тогда страх. Но револьверы и кинжалы, направленные на ближайших сановников, не давали успокоиться. Места для столь любимых Александром II пеших прогулок приходилось теперь выбирать с осторожностью, поближе к Зимнему дворцу, который казался еще гранитной скалой безопасности. Набережные Невы, Дворцовая площадь, Мойка…
Охрана государя была усилена, но кому хочется все время ходить под конвоем? Приблизившись к широкому Певческому мосту, император дал знак своим спутникам, чтобы те чуть поотстали. Кругом не видно ничего подозрительного, а побыть в одиночестве так необходимо. Заложив правую руку за спину, а левую по-военному держа вертикально-неподвижно, как бы придерживая саблю, государь величественно вступил на дугообразный подъем моста. И тут перед ним возник, как из-под земли вырос, какой-то человек, кажется, молодой, внешности неприметной. Впрочем, разглядеть его Александр Николаевич не успел. Он только успел, к своему счастью, увидеть в руке человека черный ствол и, прежде чем оттуда вырвалось адское пламя, рванулся в сторону.
Из камер-фурьерского журнала: «В 9 часов утра его величество выход имел прогуливаться и проходил по тротуару к зданию Санкт-Петербургского военного округа; навстречу его величеству с противоположной стороны здания шел человек прилично одетый, в форменной гражданской фуражке. Подойдя ближе к государю императору, человек этот вынул из кармана револьвер, выстрелил в его величество и вслед за этим сделал еще несколько выстрелов. Божие провидение сохранило государя императора. Злодей арестован».
В придворном документе не описано, как повелитель огромной империи метался, отпрыгивая и приседая, уклоняясь от пуль, инстинктивно придерживая левой рукой фуражку, как упал, запутавшись в полах шинели… Пять выстрелов – пять промахов. Все.
Подбежавшие охранники повалили стрелявшего на землю; он пытался проглотить что-то, как потом оказалось, яд, но его скрутили. Царь уже стоял по-прежнему величественно-прямо, но дышал тяжело, хрипло, лицо его, и без того бледное, было бескровнее обычного, губы посинели.
Личность стрелявшего была вскоре установлена.
Из протокола допроса, произведенного в тот же день: «Зовут меня Александр Константинович Соловьев, коллежский секретарь из дворян Петербургской губернии… Я окрещен в православную веру, но в действительности никакой веры не признаю. Еще будучи в гимназии, я отказался от веры в святых… Отрекся даже и от верований в Бога, как в существо сверхъестественное. Служил учителем в Торопецком уездном училище до 75 года; затем решился жить среди народа и преимущественно в Нижегородской губ. В Петербург прибыл в декабре, постоянной квартиры не имел; то ночевал у родных… то где попало, даже на улицах. Сознаюсь, что намерен был убить государя, но действовал я один – сообщников у меня не было».
Следствие и суд были скорыми. 25 мая Верховный уголовный суд вынес приговор: смерть через повешение; и 28 мая долговязое, нескладное тело Александра Соловьева задергалось в петле на традиционном месте казней – Смоленском поле. Видимо, следствию «все было ясно». «Действовал один» – ну так действовал один. Правда, связями государственного преступника занимались, кое-кого даже арестовали. Но самого-то главного жандармские следователи так и не выявили. Соловьев был хорошо известен в кругу вчерашних студентов-пропагандистов, которые уже полным ходом, со всей возможной решительностью и самоотверженностью создавали первую настоящую террористическую организацию в России. Через три месяца после казни Соловьева она обретет имя, под которым войдет в историю: «Народная воля».
Поспешность следствия тем более удивительна, что в деле Соловьева есть два очевидно загадочных обстоятельства.
Первое. Как удалось злоумышленнику подойти к императору вплотную и беспрепятственно вести огонь?
Из показаний Соловьева: «Я… выстрелил в его величество, находясь от него в 5–6 шагах; потом, преследуя его, я выстрелил в государя все заряды, почти не целясь». Где же охрана? Не та свита, которая сопровождала царя на почтительном расстоянии, а филерская охрана? Ведь после серии политических терактов 1878–1879 годов охранники в штатском всегда стояли на пути следования государя. И утром второго апреля на Дворцовой площади и Певческом мосту их было немало. Небрежность филерской охраны особенно удивительна, если учесть, что Соловьев и до этого неоднократно появлялся на пути государевых прогулок. Не далее как в субботу, за два дня до покушения, он, по его собственным показаниям, долго ходил по Дворцовой, изучая маршрут своей жертвы. Куда же смотрели филеры?
Второе. Как могло получиться, что, стреляя почти в упор, Соловьев не нанес царю ни одной раны (повреждения имелись только на шинели, да и то неизвестно – от пули или от падения на мостовую)? Никудышный стрелок? Негодное оружие?
Получается: неподготовленный террорист с плохим револьвером в кармане несколько дней слоняется на месте регулярных прогулок царя, потом, выбрав удобный момент, подходит к нему, никем не замеченный, на расстояние в пять шагов, стреляет, растратив без толку весь боекомплект… Как в это поверить?
Впоследствии выяснилось, что Соловьев действовал, если не по прямому заданию, то с ведома будущих организаторов народовольческого террора А. Д. Михайлова и Н. М. Морозова. И вот, Морозов в своих записках, написанных в тюрьме, предлагает разгадку тайны злополучного револьвера. Оказывается, оружие в руку Соловьева вложил он. А куплен револьвер был у некоего доктора Веймара:
«…Один из револьверов – американский – особенно обратил мое внимание огромными стволами своего барабана. В них легко входил мой большой палец … Я осмотрел внутренние стенки стволов на свет, подведя под них бумажку. Они блестели и были безукоризненны.
– Значит, берем его? – спросил Михайлов.
– Обязательно!
… Забрав свое оружие и соответственное количество патронов к нему, мы с Михайловым отправились в тир».
Как повествует народоволец, тяжелый револьвер «отдавал очень сильно, приходилось метить значительно ниже цели, чтоб попасть в нее». Вот оно в чем дело: слишком мощное оружие, к которому была непривычна рука худосочного Соловьева. Но в этой версии заключается несообразность. Морозов, купив оружие, опробовал его. Как же Соловьев, готовясь к роковому выходу, не сделал то же самое? Ведь револьвер явно необычный, не какой-нибудь дамский пугач. Да и вообще с таким чудищем, предназначенным для охоты на медведя, идти «на царя» несподручно. Его даже под одеждой трудно спрятать. Соловьев вынужден был поэтому надеть долгополое и широкое, не по погоде теплое пальто. Но и этот маскарад не привлек внимание охраны…
Смысл версии Морозова – представить деятельность революционного подполья в наивно-героическом виде. Романтик революционной борьбы, по благословению старших товарищей, идет на подвиг с целью либо убить царя, либо погибнуть самому. Но если стереть с покушения второго апреля преувеличенно-романтический ореол, то в нем угадываются черты обыкновенной провокации. Неуравновешенного фанатика террора направляют на заведомо провальный теракт, вооружают негодным оружием. И охрана, судя по всему, предупреждена…
…Участникам «чудесного спасения» государя императора была пожалована награда: золотая медаль «За спасение» на ленте ордена Св. Владимира. Имена представленных к награде перечислены в приказе шефа жандармов Дрентельна: унтер-офицер роты дворцовых гренадер Андрей Тюменев, отставной фельдфебель Петр Андреев, отставной рядовой лейб-гвардии Литовского полка Василий Залетов, городовой Василий Петров, крестьяне Михаил Храмов и Федор Орлов. Из-за бюрократических проволочек они получили свои медали только 18 июля 1880 года. В это время смерть играла уже с царем новой игрушкой, и против нее были бессильны даже самые расторопные телохранители. Страшный сверток в бескровных руках агента-исполнителя. Динамит.
Того же 1879 года 14 ноября (27-го по новому стилю) внимание жандармов, несших службу на вокзале в Елисаветграде[4], привлек прилично одетый темноволосый молодой человек, слонявшийся по перрону в ожидании московского поезда. Он все время беспокойно озирался по сторонам, а главное, не выпускал из рук чемодан, небольшой, но, как видно, увесистый.
– Милостивый государь, позвольте ваши документики…
Пока жандармы разглядывали паспорт на имя Степана Петровича Ефремова, молодой человек бросился бежать, на ходу вытащил из кармана револьвер и сделал несколько выстрелов. Далеко, впрочем, не убежал: поймали, скрутили, доставили в отделение. В чемодане подозрительного субъекта оказался лихой груз: полтора пуда (25 кило) динамита.
Значение этой находки жандармы оценили пять дней спустя. 19 ноября грохнуло на железной дороге под Москвой. Император возвращался в Первопрестольную из Крыма. Обычно в таких случаях впереди царского поезда следовал поезд свиты. На сей раз порядок почему-то в последний момент изменили. Александр II услышал леденящий душу звук взрыва за своей спиной: свитский поезд полетел под откос. В ходе расследования были обнаружены еще два подкопа под полотно железной дороги на пути следования государя.
За елисаветградского арестанта взялись всерьез. Свою настоящую фамилию он назвать отказался, но начальник Киевского жандармского управления полковник Новицкий не без удивления опознал в нем Григория Гольденберга, проходившего по делу о покушении на прокурора Котляревского. Выяснилось и другое: именно он, Гольденберг, бежав из ссылки, застрелил в январе 1879 года харьковского генерал-губернатора князя Кропоткина. Тогда террористу удалось скрыться.
Самое интересное, однако, ожидало следователей Киевского жандармского управления впереди. После трех месяцев молчания и «несознанки» матерый террорист вдруг дал показания. Да еще какие! Он в деталях раскрыл структуру и планы подпольной революционной организации «Народная воля». Летом 1879 года ее создатели на сходках в Липецке и Воронеже вынесли смертный приговор «царю-освободителю». В этих сходках участвовал и Гольденберг, так что чины Третьего отделения получили информацию из первых рук. Он же подробно рассказал о планах покушения на железной дороге. Важнее всего то, что Гольденберг назвал по именам всех известных ему руководителей «Народной воли». По всему видно было, что он готов сотрудничать с «царскими сатрапами» и дальше. Важного арестанта перевели из Киева в Петербург, в Петропавловку… Через два месяца ценнейший информатор был найден мертвым в камере Трубецкого бастиона. По официальной версии – повесился на собственном полотенце.
Причины, побудившие отчаянного революционера пойти на предательство и самоубийство (если это было самоубийство), нам доподлинно неизвестны. В исторической литературе господствует версия обмана и раскаяния. Якобы хитроумные жандармы обольстили его сказками о том, что в их ведомстве сочувствуют идеям социалистов и даже готовы вести совместную борьбу против самодержавия. Впрочем, точно такие же истории рассказывают и о других «бомбистах», пошедших на сотрудничество с властью: о Сергее Дегаеве, об Иване Окладском. Интересно, однако, что гибель Гольденберга совершилась вскоре после того, как о сделанных им разоблачениях стало известно малоприметному сотруднику Третьего отделения Николаю Клеточникову.
В мемуарах уцелевших народовольцев, как и в советской историографии, образ Клеточникова окружен ореолом героизма. Считается, что он был внедрен в Третье отделение по инициативе главного конспиратора «Народной воли» Александра Михайлова и с риском для жизни поставлял собратьям по революционной борьбе ценнейшую информацию из вражьего стана. Однако в однозначно героической трактовке образа Клеточникова есть основания усомниться.
Мелкий чиновник без особых дарований, Клеточников приехал в Петербург в поисках места в октябре 1878 года и в январе 1879 года был принят на службу в Третье отделение агентом наружного наблюдения, проще говоря – филером. К этой работе по близорукости оказался малопригоден и в марте того же года переведен в так называемую Третью экспедицию, ведавшую секретной агентурой, на должность «чиновника для письма», где получил доступ к самой секретной документации. До появления в Питере никаких связей с революционным подпольем у Клеточникова не было. Его знакомство с Михайловым состоялось, если верить мемуарным источникам, только в декабре 1878 года. И вот, будущий создатель народовольческой конспирации доверяет важнейшую операцию – внедрение в стан врага – человеку малознакомому и не имеющему революционного прошлого! В это трудно поверить. Тем более что никакой «Народной воли» в это время еще не существовало, а ее предшественница, «Земля и воля», была организацией аморфной, не имеющей ни единого руководства, ни четкой программы действий.
Несомненно, что с того момента, когда «Народная воля» оформилась и приступила к действию, Клеточников тесно сотрудничал с ее руководством, раскрывая тайные планы властей, благодаря чему полиция все время на шаг отставала от преследуемых террористов. Так было после покушений на железной дороге, когда всем основным их участникам удалось скрыться, так было после страшного взрыва в Зимнем в феврале 1880 года… Но как руководители политического сыска в течение полутора лет могли не замечать систематической утечки сверхсекретной информации? А если замечали, то почему не нашли канал утечки? Ведь в Третьей экспедиции служило не так уж много чиновников, имеющих доступ к секретным бумагам.
Эти неувязки исчезают, если предположить, что Клеточников, пользуясь современной терминологией, работал под контролем. И даже больше: его использовали (скорее всего, «втемную») для «слива» информации и для установления контакта с революционерами. Влиятельные силы в Третьем отделении, а после его упразднения летом 1880 года – в Департаменте полиции, вовсе не спешили с ликвидацией народовольческого подполья. Странная судьба Гольденберга наводит на мысль: он погиб, потому что его разоблачения грозили «Народной воле» полным разгромом. А этого не хотели ни революционеры, ни те, кто по должности призван был вести с ними непримиримую борьбу. Поэтому борьба и велась таким странным образом: с постоянным запаздыванием на один шаг…
18 ноября 1879 года столичные газеты наперебой рассказывали читателям о результатах завершившегося накануне судебного процесса. «Ровно в 10 часов 20 минут вечера вошел суд. Все встали. Воцарилась тишина. Председатель громким голосом прочел резолюцию, которою признаны виновными: номер первый – Мирский – в принадлежности к социалистско-революционному сообществу, имеющему целью путем насильственных мер ниспровергнуть государственный общественный строй, в покушении на жизнь шефа жандармов… За означенные преступления суд постановил… Мирского подвергнуть смертной казни». Газетчики не могли не отметить красочную деталь: «Все подсудимые одеты в черные сюртуки, а Мирский – во фрак».
Главному подсудимому можно простить это франтовство: молод еще, двадцать лет всего. Леон Филиппович Мирский, дворянин польского происхождения, бывший студент Медико-хирургической академии. Полутора годами раньше был арестован за участие в революционной пропаганде. В январе 1879 года выпущен на поруки. К этому времени этот мальчик «из хорошей семьи» уже свел знакомство с проповедниками терроризма, будущими создателями «Народной воли» А. Д. Михайловым и А. Н. Морозовым. Поэзия убийства захватила его душу. Перед юношеским взором носились образы недавнего прошлого: дева-Немезида Вера Засулич стреляет в градоначальника Трепова, красавец-офицер Кравчинский закалывает кинжалом шефа жандармов Мезенцева… И он решает совершить деяние, не менее импозантное.
О покушении Мирского подробно рассказывает прокурор Петербургской судебной палаты В. К. Плеве в донесении Александру II. «13 марта 1879 г., около часа дня, в то время, когда шеф жандармов генерал-адъютант Дрентельн… проезжал в карете вдоль Лебяжьего канала по направлению к Дворцовой набережной, какой-то молодой человек, скакавший в карьер на темно-гнедой лошади, обогнал его карету, выстрелил из револьвера в окно кареты и, опередив ее, сажень на 6, остановился круто, на всем скаку повернул лошадь навстречу кареты и выстрелил вновь, после чего опять поскакал вперед к Дворцовой набережной».
От выстрелов, слава Богу, никто не пострадал. Мирскому удалось скрыться, но в июле того же года он был арестован в Таганроге. И вот – судебный процесс, на скамье подсудимых – неудачливый стрелок и его укрыватели. Суровый приговор был смягчен: смертная казнь заменена бессрочной каторгой. Из здания Судебных установлений на Литейном, 4, Мирский был возвращен в камеру «Секретного дома» Петропавловской крепости.
На суде были опрошены многие свидетели. Однако один из них, сыгравший немалую роль в отыскании и поимке государственного преступника и его сообщников, так и не был вызван в зал суда. Его имя не упоминалось в протоколах. Со временем это имя станет известно каждому революционеру и каждому охраннику режима.
В камере «Секретного дома» Мирский находился не только под неусыпным надзором тюремной стражи, но и под бдительным контролем товарищей-революционеров. Чиновник Третьей экспедиции Третьего отделения и тайный осведомитель народовольцев Клеточников сообщал «своим»: «Мирский, говорят, упал духом… Он сознался, что укрывался у Семенских, сперва в городской квартире, а потом в имении… Оказывается, что агенты… ездившие туда… не признав его, выпустили из рук. Ездили же они вследствие сообщения Рачковского». Это – первое свидетельство об агентурной деятельности человека, который через 26 лет станет главой политической полиции России.
До этого момента биография Петра Ивановича Рачковского совершенно заурядна. Даже забавно, до чего каждый ее поворот приводит на память образы маленьких людей из русской литературы. Отец будущего короля провокации начинал служебный путь как станционный смотритель – «коллежский регистратор, почтовой станции диктатор». Ко времени рождения сына в 1851 году дорос до гоголевского чина почтмейстера в уездном городе Дубоссары. Петр Иванович тоже начал службу по почтовому ведомству и потихоньку дослужился до степени Акакия Акакиевича: чиновник для письма, секретарь канцелярии… Наконец, в 1876–1877 годах он оказывается в должности помощника судебного следователя в Ковно. (Вспоминается Дюковский из «Шведской спички» Чехова. Этому комическому помощнику следователя, кстати говоря, тоже 26 лет…) И тут – крутой поворот.
В 1877 году Рачковский получил назначение в Пинегу Архангельской губернии судебным следователем. В тех краях жило немало политических ссыльных. С ними молодой чиновник сошелся, их идеями увлекся. В результате – конфликт с начальством и увольнение. В конце 1878 года Рачковский появляется в Петербурге, без места, без денег, но с прекрасной репутацией и обширными связями в среде радикалов-социалистов. Это как раз то время, когда вдохновители террора готовят кадры для будущей «Народной воли». Наш герой может быть полезен делу революции: служил по министерству юстиции, поэтому знаком кое с кем в судебных инстанциях. В частности, с приставом окружного суда Вячеславом Семенским.
По-видимому, именно Рачковский ввел Семенского в круг будущих народовольцев. Да и он сам, сложись обстоятельства по-другому, мог бы стать одним из «рыцарей террора» и впоследствии погибнуть на виселице или отправиться на каторгу. Но тут прогремели выстрелы Мирского. Знакомство с Семенским оказалось как нельзя более кстати: в его имении террорист укрывался более месяца. Но в Петербурге начались аресты. Рачковский тоже был арестован. И вскоре дал те показания, о которых упоминает Клеточников.
Вряд ли это было заранее обдуманное решение. До лета 1879 года репутация Рачковского в среде революционеров была безупречна. Но ведь и не такие ломались в тюрьме. Вспомним, что и Мирский, столь эффектно начавший свою деятельность на поприще террора, уже через неделю после ареста выдал следствию многих товарищей. Возможно, поэтому ему и заменили смерть каторгой (к слову: на поселении в Верхнеудинске Мирский дожил до революции). Рачковскому, правда, казнь не грозила. Не мог же он знать, что неприметный письмоводитель Третьей экспедиции сообщит о его признаниях народовольцам! Зато об этом мгновенно стало известно чинам Третьего отделения (что, кстати, подтверждает предположение о работе Клеточникова «под контролем»). И Рачковскому было предложено продолжить сотрудничество. Что делать? Отказаться – и остаться один на один с мстителями-революционерами? Рачковский согласился.
Из Петербурга его отправили, от греха подальше, в Вильно. В столицу вернули в 1881 году: после убийства Александра II Департамент полиции остро нуждался в секретных сотрудниках для выслеживания народовольцев, а политические группировки, ведущие борьбу вокруг трона, – в людях, готовых на все. Рачковский оказался полезен руководителям аристократической «Священной дружины», конспиративной организации, ведшей странные игры между революцией и царским престолом. О том, в какой мере Рачковский помог установлению ее контактов с «Народной волей», сведений нет. Но от покровителей-«дружинников» нити ценных связей уходили в самые верхи российской бюрократии.
Агент Рачковский попадает в поле зрения набиравшего политический вес инспектора секретной полиции Г. П. Судейкина и в 1883 году уже работает под его началом. После жестокого и загадочного убийства патрона (об этом – в следующей главе) именно Рачковский направлен в Париж выслеживать организатора убийства – народовольца и секретного сотрудника полиции Дегаева. Задачу не выполнил, но установил контакты с революционерами-эмигрантами, в том числе с теми, кто готов идти на сотрудничество. В Петербурге довольны: агентура за границей нужна, а что касается Дегаева – так еще и лучше, что этот слишком много знавший агент-двойник скрылся, а то на суде невесть что мог бы наговорить… В 1884 году Рачковский назначен на должность руководителя заграничной секретной агентуры Департамента полиции.
До этого рядовой исполнитель чужой воли, Рачковский обретает масштаб и самостоятельность. И возраст подходящий – 33 года. Наученный собственным опытом, он строит свою деятельность на основе двурушничества и провокации. И вскоре добивается выдающегося успеха.
На 1890 год намечен визит императора Александра III в Париж. В голове Рачковского рождается рискованный план. Через своих агентов он приступает к подготовке покушения на царя. Среди радикально настроенной эмигрантской молодежи, да и среди французских анархистов немало тех, кто готов повторить подвиг народовольцев. Из них формируется боевая организация, в предместье французской столицы создается лаборатория для изготовления динамитных бомб. Все готово к встрече «российского тирана». И вдруг в одной из парижских газет появляется сенсационное интервью: один из «бомбистов» поведал прессе о готовящемся теракте. И – удивительное совпадение: буквально через несколько часов после беседы с журналистами автор откровений погибает при испытании бомбы… Заговорщики арестованы и осуждены, Рачковский становится крупнейшей фигурой русского политического сыска.
В его дальнейшем негласном послужном списке появятся и тайное участие в двойной игре Азефа, и темная роль в убийстве Гапона, и распространение в России «Протоколов сионских мудрецов», и организация терактов, и уничтожение их участников. Службу, начавшуюся с рядового предательства, Рачковский закончит в 1906 году в должности вице-директора Департамента полиции и в чине действительного статского советника, что соответствует военному чину генерал-майора. В эпоху Рачковского обе стороны террористической кадрили осознают ту истину, которую когда-то проповедовал Нечаев: охранителям режима выгодна активность революционеров, ибо она безмерно расширяет пределы жандармской власти; врагам режима выгодна жестокая бесчеловечность властей, потому что она мобилизует под знамена революционной борьбы новых и новых сторонников. Провокация с обеих сторон неизбежна. Вскоре она станет основной формой взаимоотношений между террористами и империей.
Вечером в воскресенье 5(17) февраля 1880 года на Дворцовой площади и вблизи нее было не особенно людно. Петербургские обыватели, отметив воскресный день – кто посещением церкви, а кто и кабака, – уже разбрелись по домам готовиться к завтрашнему трудовому дню. В шесть часов двадцать минут пополудни немногочисленные прохожие, спешившие по торцовым мостовым центра имперской столицы, ощутили вдруг жутковатое колебание земли под ногами. Через секунду послышался низкий тошнотворный грохот и звон сотен разбитых стекол. Те, кто в это время находился на Дворцовой, увидели, как в окнах Зимнего дворца мгновенно погас свет, а над юго-западным его углом стал быстро вырастать столб черно-бурого дыма. Мгновенно все пространство вокруг дворца было охвачено панической суетой. Крики, возгласы, ругательства, топот бегущих ног, стук колес… В суматохе никто не обратил внимания на молодого человека, по виду – мастерового, который, перебежав площадь, нырнул под арку Главного штаба. Обернувшись, посмотрев внимательно на содрогнувшийся дворец, молодой человек прибавил шагу и вскоре исчез, растворился в наступающих сумерках.
До утра Петербург полнился слухами. На следующий день стало известно: во дворце произошел страшный взрыв, много убитых, но государь жив и невредим. Посвященные в тайны следствия знали также, что из дворца бесследно исчез рабочий-столяр Батышков. Его так и не нашли. Впоследствии выяснилось: под этой фамилией скрывался некто Степан Халтурин, давно известный полиции как участник антиправительственных митингов и организатор рабочих беспорядков. Он-то и привел в действие «адскую машину». Но кто помог ему подготовить и осуществить грозный удар?
Традиционная версия покушения такова.
Приехав в 1875 году в Петербург из Вятки, столяр-краснодеревщик Степан Халтурин проникся революционными идеями, повел пропаганду среди рабочих. Сошелся с социалистами-землевольцами, стал одним из организаторов «Северного союза русских рабочих». После разгрома Союза в 1879 году сблизился с террористическим крылом «Земли и воли», с народовольцами. В сентябре того же года Халтурин устроился – под чужой фамилией – на работу в Зимний дворец. И предложил революционерам организовать взрыв в резиденции царя. В течение двух месяцев вместе с народовольцами А. А. Квятковским, А. И. Желябовым, Г. П. Исаевым готовил взрыв. По частям проносил динамит во дворец в специально изготовленном нательном поясе. Собрал взрывное устройство и поместил его в пустом пространстве под перекрытием того помещения, в котором работал. Это помещение располагалось как раз под столовой, в которой император бывал на полуофициальных обедах.
К февралю 1880 года Халтурину удалось подготовить к взрыву по разным данным от двух до четырех пудов динамита (пуд – 16,38 кг). Между тем стало известно, что пятого февраля император будет присутствовать на обеде вместе с шурином, принцем Гессенским. Начало обеда – 6 часов пополудни. Решено было произвести взрыв в 6 часов 20 минут. Подпалив бикфордов шнур точно рассчитанной длины, Халтурин-Батышков спокойно покинул дворец. Страшный взрыв разрушил перекрытия, но царь с принцем опоздали к обеду на полчаса. Жертвами теракта стали 11 солдат и унтер-офицеров лейб-гвардии Финляндского полка, находившиеся в караульном помещении. Еще несколько десятков человек получили ранения. Государь не пострадал.
Следствию тогда не удалось выйти на след Халтурина. Через два года он был арестован под чужим именем в Одессе за участие в убийстве прокурора Стрельникова и повешен 22 марта 1882 года.
В этой версии многое удивляет. Прежде всего: Халтурин, находившийся в розыске как активный участник рабочего движения, легко устраивается на работу в главную императорскую резиденцию – с поддельным паспортом на вымышленное имя! Отличать подлинные документы от поддельных жандармы умели: вспомним хотя бы арест Гольденберга в ноябре 1879 года. Но – допустим, охрана проявила небрежность. Допустим, что еще большую небрежность она проявила, позволив террористу регулярно проносить во дворец динамит и прочие компоненты «адской машины». В это, правда, трудно поверить, ибо после взрыва 19 ноября 1879 года на железной дороге под Москвой меры охраны государя и мест его пребывания были усилены. И при этом столяру Батышкову удалось, не привлекая ничьего внимания, в течение более чем месяца собирать взрывное устройство в комнате под столовой, в которой порой обедал государь!
Да, Батышков выполнял работы как раз в этом помещении. Но такое совпадение не может быть случайным. Зимний дворец – это огромный инженерно-архитектурный комплекс, город в городе, сложнейшая система парадных, жилых, служебных помещений, коридоров, лестниц, переходов, закоулков, световых колодцев, воздуховодов… Вероятность того, что простой столяр был случайно поставлен на работу точнехонько под объектом террористической атаки, равна вероятности попадания в десятку при стрельбе на бесконечном расстоянии с завязанными глазами. Значит, террористы заранее выбрали это место, и Халтурин добился (через кого же?), чтобы его сюда определили и чтобы ему не мешали скрытно наведываться в приготовленную для мины нишу.
Потом: каким образом организаторы взрыва могли точно знать, что царь собирается отобедать именно в этой столовой именно в этот день и час? А время надо было знать точно, ибо малейшая ошибка делала покушение не только бессмысленным, но и опасным для террористов. Высказывалось предположение, что об обеде, назначенном в честь принца, узнала народоволка Софья Перовская от своей матери. Маловероятно! Варвара Степановна Перовская после отставки мужа, бывшего петербургского губернатора, не была вхожа в придворные круги, да и дочь с нею прервала общение со времени вступления на путь террора.
И вообще: могло ли время этой семейной трапезы быть известно заранее? Александр Гессенский следовал пассажиром по железной дороге из Дармштадта в Петербург через Москву, и на злополучный обед отправился прямо с Николаевского вокзала. Именно опоздание поезда в Москву, согласно общепринятой версии, уберегло обоих Александров от последствий взрыва. Но кто мог заранее знать, на сколько часов железная дорога (в России ли, в Германии) задержит принца? Время и место застолья, скорее всего, были определены лишь когда поезд с высокородным гостем благополучно отправился из Москвы, то есть утром того же дня. Столяр из подвала каким-то образом узнает об этом мероприятии второго этажа, успевает подготовить пятидесятикилограммовую адскую машину, привести ее в действие и заблаговременно скрыться! Оперативно!
Из сказанного следует, что у народовольцев были информаторы и покровители в самом Зимнем дворце, и не где-нибудь, а в ближайшем окружении императора. Об этом косвенно свидетельствует еще один факт. Вскоре после взрыва на железной дороге и незадолго до халтуринского взрыва был арестован Квятковский. При его аресте обнаружены листки с чертежами жилой части Зимнего дворца. На них крестиком и кружком отмечено место закладки взрывного устройства. Бумаги были подшиты к делу, но следователи «не поняли их содержания» и «не обратили на них внимания». Не хотели замечать? Или имели соответствующие указания?
Кстати, о причинах спасительного опоздания. Помимо железнодорожной версии, существуют не очень внятные сведения, что Александр Гессенский, прибыв в Зимний, вначале отправился в опочивальню своей сестры (императрица тяжело болела и почти не вставала с постели; она и взрыва-то не услышала, что даже при ее болезненном состоянии несколько удивительно), и эта получасовая задержка обезопасила его самого и его царственного зятя. Опять случайность? А может быть, в покоях императрицы что-то знали о заготовленном сюрпризе?
В последние годы царствования немолодого и весьма уже нездорового Александра II борьба группировок вокруг его престола достигла наивысшего напряжения. Вокруг императрицы группировались сановники, делавшие ставку на ее сына, цесаревича Александра. За спиной княжны Долгоруковой стояли братья императора, прежде всего – великий князь Константин Николаевич, имевший репутацию либерала. У сторонников императрицы с давних пор были хорошие связи в Третьем отделении. Громкие, но безуспешные покушения народовольцев на царя были на руку им, так как ослабляли позиции «либералов». В свете этих фактов дважды совершившееся «чудесное» спасение императора при взрывах народовольческого динамита – в ноябре 1879 года на железной дороге и в феврале 1880 года в Зимнем – не выглядит таким уж чудесным. Царя ведь надо было напугать, а не убить.
В начале 1880 года состояние здоровья императрицы было таково, что не оставалось сомнений в ее скорой смерти. Что будет дальше? В мае императрица умрет; император, едва выждав сорок дней, тайно обвенчается с Екатериной Долгоруковой. Вскоре молодой супруге будет пожалован титул светлейшей княгини Юрьевской. Это – шаг к обнародованию брака и к коронации новой императрицы. За сим можно ожидать и изменения порядка престолонаследия. Конфигурация власти меняется опасным для «консерваторов» образом. В начале года они об этом еще не могли знать. Но не могли не догадываться.
Террористический акт, неудачный, но устрашающий, был бы очень на руку «консерваторам». За ним неизбежно должно последовать ужесточение режима; уже одно это выбьет почву из-под ног у «либералов». И вот, при жизни Марии Александровны все покушения на царя завершались «чудесным спасением»; единственное покушение, совершенное после ее смерти, приведет к гибели императора 1 марта 1881 года от динамитной бомбы, брошенной народовольцем Гриневицким…
Но самое главное, самое далеко идущее последствие этого странного вальса террористов и власти – торжество двойничества и провокации. Рожденная в кружках нечаевцев, вскормленная хитроумными подчиненными графа Шувалова, провокация по-настоящему взрослеет и обретает себя в народовольческие времена. Ею равно научились пользоваться и революционеры, и охранители устоев.
В Зимнем дворце еще не успели убрать обломки, разбросанные взрывом народовольческого динамита, когда 8(20) февраля, сразу же после похорон убиенных солдат Финляндского полка, государь повелел собраться на совещание видным сановникам. Присутствовали: наследник цесаревич Александр Александрович, военный министр Д. А. Милютин, начальник Третьего отделения А. Р. Дрентельн, министр госимуществ П. А. Валуев, министр внутренних дел Л. С. Маков и министр двора А. В. Адлерберг.
Бросается в глаза отсутствие председателя Государственного совета великого князя Константина Николаевича. Брат государя не был приглашен решать судьбу власти в опасный для нее момент. А ведь месяц назад казалось, что звезда великого князя снова восходит высоко, как во времена либеральных реформ 1860-х годов. Его царственный брат вдруг выразил намерение вернуться к рассмотрению давнишнего, покрытого многолетней пылью политического проекта, автором которого был Константин. Проект предусматривал привлечение к работе Государственного совета представителей общественности, и потому считался «конституционным». Для этого под председательством великого князя был создан Особый комитет. И вот теперь отсутствие «Кости» на совещании выглядело как знак немилости.
А вот мнение наследника престола (заклятого врага Константина Николаевича) государь, наоборот, выслушал подчеркнуто внимательно. Еще накануне, седьмого февраля, цесаревич отметил: «Утро все провел у папa, много толковали об мерах, которые нужно же, наконец, принять самые решительные и необыкновенные». На совещании наследник выступил с предложением «решительным и необыкновенным»: учредить Верховную комиссию, наделить ее неограниченными полномочиями для борьбы с крамолой. Это означало введение диктатуры. Но кто будет диктатором? Ставленник цесаревича? Или он сам? Но это же государственный переворот! Сановники с негодованием отвергли это предложение. Государь кивнул головой. На том и разошлись.
Снова собрались утром 9 февраля. Государь сидел во главе стола с лицом, непроницаемым более чем обычно. Наконец зазвучал его мягкий, хорошо поставленный голос. Самодержец говорил, каждым словом повергая министров в шок. Обдумав за ночь все дело, он за благо рассудил:
– Учредить Верховную распорядительную комиссию по охранению государственного порядка и общественного спокойствия и ее главным начальником назначить…
Тут император помедлил, прислушиваясь к наступившей тишине…
– Графа Лорис-Меликова!
12 февраля Александр II подписал указ об образовании Комиссии и о назначении ее начальника. Его полномочия: ведение следственных дел по государственным преступлениям, принятие всех распоряжений и мер, необходимых для охранения государственного порядка и общественного спокойствия. И негласное право изрекать высочайшие повеления от имени государя.
14 февраля новый диктатор вступил в должность.
Назначение Михаила Тариэловича Лорис-Меликова, как громом поразившее царских министров, было полной неожиданностью для всего российского общества. Что о нем знали? Представитель старинного армянского рода, офицер, долго тянул служебную лямку на Кавказе. В конце Крымской войны отряд под его командованием успешно действовал в составе армии графа Н. Н. Муравьева при взятии турецкой крепости Карс. Взятие Карса стало для общества той шоколадкой, которая подсластила горечь поражения в войне, а тридцатидвухлетнему полковнику Лорис-Меликову принесло известность и производство в генерал-майоры. Потом – еще 22 года заурядной службы. Потом – русско-турецкая война, взятие Ардагана и снова Карса. Широкая известность, хотя и не слава. И графский титул в знак государевой милости. В январе 1879 года – назначение генерал-губернатором в Астрахань, тоже на войну, но не с турками, а с чумой. А в апреле того же года – генерал-губернатором в Харьков, с особыми полномочиями.
Весной 1879 года, после соловьевского покушения, были учреждены шесть генерал-губернаторств – в Петербурге, Москве, Одессе, Харькове, Киеве и Варшаве. Временным военным генерал-губернаторам дана практически неограниченная власть в борьбе с «анархистами». За любое политическое преступление они могли предавать подозреваемых военному суду, полномочному в 24 часа выносить смертный приговор. Лорис-Меликов честно и деятельно включился в борьбу с врагами престола. В ноябре того же года жандармы подведомственной ему территории задержали Гольденберга с чемоданом динамита. Граф лично допрашивал террориста, о результатах немедленно сообщил в Петербург.
И тут – взрывы: сначала под царским поездом, потом – в Зимнем. Харьковский генерал-губернатор делом доказал свою бдительность и исполнительность. Но все же, почему именно его царь решил назначить диктатором с небывалыми полномочиями?
Назначение Лорис-Меликова было результатом хитроумной политической комбинации, которую Александр II тщательно обдумывал бессонными ночами, последовавшими за взрывом в Зимнем.
Царь должен был явить свою власть во всей жесткости и силе. Но репрессивный курс дал бы слишком большой перевес консерваторам, партии императрицы и наследника. Царь мог подозревать, что именно с этой целью и было организовано дерзкое покушение. Что же? Пусть будет диктатура, но осуществлять ее (а значит, и отвечать за последствия) будет человек в коридорах власти новый, не имеющий связей ни с одной из придворных группировок, пользующийся в обществе репутацией честного служаки, доброго начальника, да еще и герой минувшей войны.
Есть и еще одна тонкость. Стараясь постоянно поддерживать боевое равновесие между партией императрицы и партией княжны Долгоруковой, Александр II и тут остался верен этой тактике. На совещании 8–9 февраля присутствовали Милютин и Валуев. Оба эти сановника когда-то принадлежали к окружению великого князя Константина и сохраняли с ним (и с возлюбленной императора Екатериной Долгоруковой) неплохие отношения. С ними обоими был связан по прежней службе Лорис-Меликов, им был обязан своим продвижением. Назначая его диктатором, император делал одновременно кивок и в сторону узколобых «консерваторов» из партии императрицы, и в сторону реформаторов-«либералов» из партии Константина. Если бы у этих придворно-сановных группировок были свои гербы, то на первом из них была бы изображена устрашающая волчья пасть, а на втором – мягкий лисий хвост. Политика Лорис-Меликова, действительно, сочетала в себе обе эти детали, но не потому, что он того хотел, а потому, что его «диктатура» была не более как декорацией сановно-олигархического компромисса.
Учреждение Верховной распорядительной комиссии сопровождалось большим общественным шумом, но ее деятельность не принесла ощутимых результатов. За полгода существования она и собиралась-то всего четыре раза. Было вынесено около десятка смертных приговоров и более 30 – к многолетней или пожизненной каторге. По данным «Народной воли», за это же время по политическим мотивам арестованы 66 человек (заметим, что никто из активных деятелей «Народной воли» арестован не был), высланы в административном порядке 33 человека, побегов из ссылки и каторги совершено 9, сошли с ума в тюрьмах 8 борцов за счастье народное… Оппозиционные настроения в обществе за это время нисколько не утихли, революционное подполье продолжало крепнуть, репрессии осуществлялись столь же бестолково, как и раньше.
Из дневника генеральши А. В. Богданович, 20 февраля 1880 года: «Сегодня в третьем часу дня Лорис возвращался домой, когда дурно одетый человек, на вид лет 30, поджидавший его на углу Почтамтской и Б. Морской, выскочив из своей засады, выстрелил в него в упор в правый бок. Шинель спасла графа, пуля скользнула по шинели, разорвав ее в трех местах… Преступника тотчас схватили… Его повесят послезавтра».
Стрелял некто Млодецкий, близкий к народовольцам. Его, действительно, повесили, а «Народная воля» продолжала готовить новые покушения на императора.
Как бы не замечая этого, первого августа сам диктатор во всеподданнейшем докладе ходатайствовал перед государем о прекращении деятельности Комиссии – она-де выполнила свое предназначение. Этот доклад был представлен Александру II после того, как произошли два события: в мае умерла императрица Мария Александровна, а в июле царь тайно обвенчался с княжной Екатериной Долгоруковой. Наследник престола не присутствовал на церемонии венчания. При дворе стали тихонько поговаривать о скором воцарении императрицы Екатерины III. Вокруг престола складывалась опасная ситуация, чреватая новыми взрывами. Теперь царю был нужен не диктатор-громоотвод, а надежный охранник. Верховная комиссия была упразднена, а Лорис-Меликов назначен министром внутренних дел и одновременно шефом жандармов. Третье отделение слито с Департаментом полиции, подконтрольным тому же Лорису.
До взрыва на Екатерининском канале, унесшего жизнь царя-освободителя, оставалось семь месяцев.