До чего все-таки люди не знают, чего они хотят и чего им надо – это просто удивительно.

Недавно мы путешествовали на петербургском трамвае по улице Некрасова, бывшей Бассейной. Мы совершали этот путь вместе с известным обитателем этой улицы Человеком Рассеянным, тоже современником событий русской смуты. И, в частности, мы проезжали мимо такого особнячка, по нечетной стороне Бассейной-Некрасова. Там в 1919 году отпевали одну старушку. Вернее, не отпевали, потому что она была старой революционеркой и в Бога, скорее всего, не верила. Впрочем, кто знает. Нет, ее, кажется, отпевали в часовне при больнице. А здесь было общее прощание. Стоял гроб, подходили, кланялись, утирали слезу и так далее.

Ее звали Вера Ивановна Засулич.

Вот, у нас завалялся обрывок старой газеты. 10 мая 1919 года. Расправим на коленке пожелтевшую бумагу, прочитаем: «Тело скончавшейся В. И. Засулич из квартиры Мякотиных, в доме писателей на Карповке, перевезено в часовню при Петропавловской больнице, еще ночью было произведено бальзамирование. Из Петропавловской больницы сегодня, 10 мая, в 5 часов дня, тело В. Засулич будет перевезено в дом Литераторов (Бассейная, 11), где в 7 часов состоится гражданская панихида»[25].

Как она попала в этот особняк – это целая история.

Особняк до революции принадлежал богатым лицам: сначала купцу и винному откупщику некоему Кокареву, потом генералу Петру Семянникову, совладельцу Невского механического завода. Во время революции наследники Семянникова куда-то делись. Ах, да, как выяснилось, дочь генерала-заводчика, Ольга Петровна, в замужестве Кушелева, лишившись своего недвижимого имущества, с остатками денег бежала за границу. Особняк на Бассейной остался бесхозным. И в него вскоре въехали литераторы. Так он и стал называться: Дом литераторов. Богатые интерьеры, лепнина на потолках, разноцветные колонны, камины и прочее посреди прогрессирующей разрухи. Образовалась такая организация: «Дом литераторов при Наркомпросе». Тут голодных и холодных корифеев пера обогревали, подкармливали и давали возможность повыступать перед публикой. Публика эти выступления охотно посещала за умеренную плату. Делать в вымирающем Петрограде было нечего, так что монологи и авторские чтения писателей и поэтов пользовались успехом. Кстати, рядом там садик, в котором в революционную годину, бывало, сиживал на скамеечке поэт Николай Гумилев с какой-нибудь очередной своей пассией, какой-нибудь маленькой поэтессой с огромным бантом. Поэта потом расстреляют, а пассия успеет на последнем паровозе укатить во Францию. Сейчас в садике стоит столб с головой Маяковского, а на его макушке обязательно, в любую погоду, домовито топчется голубь.

Почему именно туда решили отправить Засулич для гражданской панихиды – честно говоря, не очень понятно. Видимо, потому, что последние два года жизни она прожила в доме-общежитии писателей на Карповке (сейчас это улица Литераторов, 19). Там образовалась такая общага или дом престарелых для лиц, причастных к литературе. Причем тоже интересно. Началось все с одного журналиста и беллетриста – Владимира Осиповича Михневича, который более всего прославился своими фельетонами на бытописательские и криминальные темы. То есть не то чтобы прославился, а зарабатывал ими средства к существованию. Про убийц, грабителей, воров, кухарок, дворников, содержанок, мелких и крупных жуликов, взяточников, растратчиков и прочую подобную публику. Он даже собрал из этого материала толстую книгу: «Язвы Петербурга». Публика всегда любит почитать про язвы, благодаря чему Владимир Осипович умер, оставив некоторое состояние. Вот его дом и участок на Карповке по завещанию и был перепрофилирован под нужды общежития для малоимущих писателей. Лет через пять нашелся еще один благотворитель, некто инженер Владимир Голубев, и на его пожертвования вместо деревянного домика Михневича выстроили двухэтажный кирпичный с приличными квартирками.

Вот там, в квартире Венедикта Мякотина, народного социалиста, числившегося (как и многие другие революционеры) литератором, умерла 8 мая 1919 года Вера Засулич. Сам Мякотин в это время пребывал где-то на юге, у Деникина. А в его комнатенке тем временем скончалась Вера Засулич. Символ русского революционного движения.

Смотрите-ка, вот фотография: Вера Засулич на смертном одре.

Темная комната, клетчатые обои (или это драпировки) на стенах. Белым полотном занавешено что-то, то ли окно, то ли зеркало. Этажерка, столик с какими-то книгами или тетрадями и малюсенькой вазочкой, в коей трепещет цветочек. Узкая железная кроватка – такие раньше называли «девичьими». На белых простынях, на белой подушке, под белым покрывалом лежит худенькая седенькая старушка с острым носиком и ввалившимся ртом. На вид ей лет восемьдесят с гаком, а на самом деле скончалась она, не дожив до семидесяти.

Вот ее-то скоро перевезут в часовню при Петропавловской больнице, там набальзамируют, а далее отправят на Бассейную 11, чтобы все на нее в последний раз посмотрели.

Из бывшего домовладения бытописателя петербургских убийств – в бывший особняк имперского капиталиста.

Скромная девушка из хорошей семьи.

Пыталась убить градоначальника, и ее за это оправдали.

Больше она, в общем-то, ничем особенным в истории человечества не отметилась.

Причем убить она хотела не со зла и не по личным и корыстным мотивам, а из высших и благородных соображений. Во всяком случае, так ей казалось.

Потом она, может быть, передумала и пришла к выводу, что не стоило стрелять в генерала, намеревавшегося, по-видимому, ей помочь. Может быть, она, еще будучи под судом, в одиночной камере Дома предварительного заключения, думала об этом и передумала. Она, в общем-то, была хорошая, чистая натура из приличной семьи. Это видно на фотографиях, даже и на той, последней, с девичьей кроваткой.

Капитанская дочка. Сирота. Имела свидетельство домашней учительницы. Такая тихая, скромная… Просто плакать хочется.

И вот, она решила убить градоначальника и чуть-чуть не убила.

Вот – перед нашим мысленным взором зал заседаний Петербургского окружного суда. Это тут недалеко, на Литейном, дом четыре. Сей храм правосудия вместе с предварительной тюрьмой потом сожгут во время Февральской революции, а еще потом на его месте выстроят Большой Дом – ленинградский чертог НКВД-КГБ. Там в сталинские годы будут мучить людей всякими муками и расстреливать в подвале, возможно, прямо под тем местом, где тужила в камере домашняя учительница Засулич. Но сейчас перед нами зал Окружного суда, и он заполнен до отказа. В окна льется весеннее солнце. Сквозь бубнение судейского чиновника и гомон многочисленной публики из заоконных просторов доносится бодрое чириканье птичек. За судейским столом в обрамлении двух манекенов в двубортных вицмундирах – внушительный господин с бакенбардами. Это Анатолий Федорович Кони, юрист и писатель. Любопытно, что через сорок один год, когда придут прощаться с тихой старушкой, обладательницей острого носика и ввалившегося рта, он, Кони, окажется членом правления того самого Дома литераторов, где это прощание состоится. И будет стоять у ее гроба. Такая им предстоит встреча. А сейчас он – председатель суда над ней. А вот и сама она за загородкой на скамье подсудимых – в виде молодой, симпатичной, бледноватой особы в серо-мышином платьице и с неотразимой печалью в глазах… На своих местах прокурор, адвокат, присяжные. Заседание в разгаре. Публика (множество манекенов в различных одеждах) гудит в зале, лишь на время утихая после очередного председательского колокольчика.

Обвинитель, товарищ прокурора Кессель. Дочь капитана Вера Ивановна Засулич, двадцати семи лет, обвиняется в том, что с целью лишить генерал-адъютанта Трепова жизни, явившись в канцелярию градоначальника, выстрелила[26]…

Движение среди манекенов в зале. Оживают две-три персоны.

Господин из публики. Вот, в газетах пишут: «24 января 1878 года в одиннадцатом часу утра одна из просительниц …»

Другой, заглядывая через плечо. «…в генерал-адъютанта Трепова из револьвера, спрятанного под тальмой».

Третий господин. Под тальмой, хи-хи.

Председатель. Господа, требую тишины. Господин обвинитель, продолжайте.

Обвинитель. Пуля попала в верхнюю часть таза с левой стороны…

Дама из публики (вырывает газету из рук господина): «И, раздробив кость, проникла ниже и засела внутри…» Ах! (Вскрикивает и падает в обморок. Ее приводят в чувство.)

Обвинитель. Обвиняемая объяснила также, что она желала отомстить градоначальнику за его распоряжение о наказании розгами арестанта Алексея Боголюбова. Это месть, господа присяжные заседатели, преступление на почве мести! (Общий шум.)

Господин из публики. Ого!

Другой господин. Ага!

Дама из публики (страстным шепотом). Она его любовница!

Третий господин. Несомненно.

Первый. Кого? градоначальника?!

Второй. Арестанта!

Дама (убежденно). Они пять лет как в гражданском браке. И у них дети: мальчик и девочка.

Председатель. Тише, или я велю очистить залу! (Дождавшись тишины.) Пригласите свидетельницу Феоктисту Засулич. (Появляется изможденная дама лет пятидесяти, в темном платье, в шляпке с вуалью.) Вы Феоктиста Засулич, вдова капитана?

Свидетельница. Да.

Председатель. Вам знакома обвиняемая?

Свидетельница. Да, это моя дочь Вера.

Председатель. Вы имеете что-нибудь сообщить суду по этому делу?

Свидетельница. Нет, не имею. (Утыкается в платок. Слышатся подавленные рыдания.)

Председатель. Вы можете идти. Пригласите свидетеля майора Курнеева.

Свидетель Курнеев. В тот день я как офицер для поручений при его высокопревосходительстве должен был сопроводить просителей в приемную его высокопревосходительства и расставить там в должном порядке. Подсудимая Засулич была введена мною в числе прочих и поставлена первою. Когда вошел его высокопревосходительство господин градоначальник, он принял от нее прошение и повернулся к следующей просительнице. Я сделал подсудимой знак глазами, чтобы она вышла. Когда я сделал знак, чтобы она вышла, она сделала движение, как будто хотела выходить, и в этот момент последовал выстрел.

Общий шум. Голоса:

– Какой ужас!

– Вот они, ваши тургеневские девушки!

– Она сумасшедшая!

– Шарлотта Корде! Немезида! Ура!

– А славная бабенка. Не правда ли, полковник?

Председатель. Тише! Слово предоставляется защитнику.

Защитник, присяжный поверенный Александров (говорит сначала спокойно, затем с нарастающей аффектацией). Господа присяжные заседатели! Я выслушал речь прокурора и со многим из того, что сказано им, совершенно согласен. Кто станет отрицать, что самоуправное убийство есть преступление? Но… С чувством глубокого, непримиримого оскорбления за нравственное достоинство человека отнеслась Засулич к известию о позорном наказании Боголюбова. Что был для нее Боголюбов? Он не был для нее родственником, другом, он не был ее знакомым, она никогда не видела и не знала его. Но разве для того, чтобы возмутиться видом нравственно раздавленного человека, чтобы прийти в негодование от позорного глумления над беззащитным, нужно быть сестрой, женой, любовницей? (Аплодисменты, громкие крики: браво!)

Председатель (звонит в колокольчик). Суд не театр, одобрение или неодобрение здесь воспрещается. Если это повторится вновь, я вынужден буду очистить залу.

Защитник (с аффектацией). И вдруг внезапная мысль, как молния сверкнувшая в уме Засулич: «А я сама! Затихло, замолкло все о Боголюбове, нужен крик, в моей груди достанет воздуха издать этот крик, я издам его и заставлю его услышать!» (Тишина устанавливается в зале.) Решимость была ответом на эту мысль в ту же минуту… (Достает большой клетчатый носовой платок.) Вынув из кармана револьвер, она направила его так, как пришлось: не выбирая, не рассчитывая… (Подносит платок к лицу.) Она знала и понимала, что она несет в жертву все – свою свободу, остатки своей разбитой жизни, все то немногое, что дала ей на долю мачеха-судьба… (Утирает платком глаза и на мгновение умолкает, поникнув головой.) Да, она может выйти отсюда осужденной! Но она не выйдет опозоренной!!! И остается только пожелать, чтобы не повторялись причины, производящие подобные преступления! Порождающие подобных преступников!!! (Падает в изнеможении.)

Шум, крики:

– Браво!

– Ура!

– Молодец!

– Позор!

– Что вы делаете, сударь?!

Председатель. Слово предоставляется подсудимой.

Бледная женщина за загородкой. Признаю, что стреляла в генерала Трепова. Могла ли последовать от этого рана или смерть, для меня было безразлично.

Председатель. Объявляется перерыв. (Уходит.)

Просим прощение за допущенные нами явные нарушения судебной процедуры. Мы ведь, в сущности, излагаем грубую канву происходившего, подобно тому, как, рассказывая сновидение, заменяем многомерное и многоцветное чудо плоскими и серыми словами. Поясним только насчет Боголюбова. Он вообще-то никакой не Алексей Боголюбов, а Емельянов Архип Петрович, сын священника из Области Войска Донского. Недоучившийся ветеринар. Занимался какой-то там пропагандой недозволенных идей – как это у них называлось, ходил в народ. За участие в запрещенной манифестации задержан с документами на имя Боголюбова, посажен в тюрьму и приговорен к каторге. С Верой Засулич (тут адвокат прав) никогда не виделся и знаком не был. Вскоре после розгосечения псевдо-Боголюбов отправился по этапу на каторгу, где в итоге сошел с ума. Можно про всю эту гадкую историю забыть. Все бы так и сделали – забыли бы. Если бы не Вера.

Тем временем под действием скрытой механики часть зала с судейским столом приподнимается, образуя нечто вроде сцены. Она сначала пуста. Публика волнуется в зале. Слышатся шепот, охи, смех и даже, как будто, звуки настраиваемых инструментов оркестра. Но вот, под возглас «Встать! Суд идет!» появляется Председатель. Все затихает.

Председатель. Господа присяжные заседатели! Вам предстоит произнести ваш приговор. Картина самого события в приемной градоначальника 24 января должна быть вам ясна. Все свидетельские показания согласны между собою. Револьвер перед вами. Получите вопросный лист. Обсудите дело спокойно и внимательно…

Присяжные уходят и возвращаются. Поднимаются на сцену. Старейшина выступает вперед, как солист перед хором.

Солист. Невиновна!

Хор. По всем пунктам обвинения – невиновна!

Все присутствующие (подхватывают). Не-ви-нов-на!

Фанфары. Ударные. Смычки. Пальба. Занавес.

Да, мы очень уж увлеклись этой воображаемой сценой. Но пальба в итоге действительно была. Фанфар не было, а пострелять – постреляли.

Вот, оправданная и освобожденная Немезида Засулич выходит из дверей тюрьмы. Ее, как поп-звезду, уже ожидает, шелестя и колыхаясь, восторженная толпа. Подняли на руки, водрузили в специально подогнанную карету… В эту карету даже, говорят, впряглись особо рьяные энтузиасты… И за каретой толпой повалили куда глаза глядят, с пением песен… Примерно у нынешней станции метро «Чернышевская» кто-то начал стрелять. Потом все разбежались. Ах, нет, не все, один студент остался. Мертвый на мостовой. Он убит.

Чему радовались? По какому поводу стреляли?

Чего хотела добиться Засулич, всаживая пулю в бок незадачливого Трепова? И чего реально добилась?

Читатель! ищи сам ответы на эти вопросы.

Вообще, похоже, что виновница переполоха всю оставшуюся жизнь размышляла: для чего она такое сделала, и кому от этого стало лучше. Так представляется, когда смотришь на ее последующие фотографии. На них читается легкое недоумение. И то, что она сама о том покушении писала и вспоминала, – тоже все какое-то недоуменно-неуверенное. Как будто сама себя спрашивала: со мной ли это было? Я ли натворила, Господи? И зачем?

Правда, долгие годы она могла думать (и, наверно, так и думала), что это все ради свободы, равенства, братства, светлого будущего и так далее. То, что ей жужжали во все уши многочисленные соратники и поклонники: что, мол, она своим выстрелом разбудила кого-то и что-то там показала – куда-то путь. И тому подобное. Это понятно. Однако интересно другое.

Прийти и выстрелить в живого человека – не так-то просто. Во-первых, нужно подготовиться. Обдумать и рассчитать. Особенно когда человек этот – генерал-адъютант и градоначальник имперской столицы. То есть надо изучить его обычаи и распорядки, разведать обстановку и прочее. Потом, надо обзавестись соответствующим оружием и худо-бедно научиться его использовать. И ведь в нашем случае это творит не союз прожженных конспираторов, а барышня небольшого росточка и скромной комплекции, которая, к тому же, до сей поры не зарезала и цыпленка.

Но и это не главное. А главное, что, идя на такое дело, барышня не могла не понимать, что ее, вслед за выстрелом, ждут серьезные неприятности. Ей как минимум сделают очень больно. Ее будут бить, может быть, изувечат – например, выбьют глаз или там оторвут ухо… Вот, когда двадцатью восемью годами позже, в первую русскую революцию, в 1906 году, такая же барышня, только помоложе, некая Маруся Спиридонова, застрелила одного мелкого начальника Луженовского, то ее били-били, так, что на всю жизнь осталась она глухой и подслеповатой, да еще, кажется, под шумок изнасиловали. Но это, в общем-то, цветочки. Дальше ее засадят в камеру, будут муторно допрашивать, ее имя будут по-всякому облизывать газетно-обывательские языки, потом ее осудят… Правда, в России для женщин не было смертной казни… До поры, до времени: первой ласточкой в висельном деле станет современница Веры, с которой они, может быть, даже и встречались на революционных сходках: Софья Перовская. Перовскую повесят через три года после суда над Засулич, так что, доставая из сумочки револьвер, Вера Ивановна могла думать, что такого не бывает. Но одиночная тюрьма или какая-нибудь забайкальская каторга тоже не сахар. Вот Боголюбов-Емельянов сошел же с ума, да и не он один, а вообще многие, процентов, наверно, десять тюремно-каторжных революционеров.

Конечно, она все это понимала. И еще понимала про свою любимую маменьку, вдову капитана Феоктисту Засулич, как та будет ронять слезки в платок на суде и после. И, понимая все это, пошла и выстрелила.

Однако! Для этого надо иметь внутреннее убеждение страшной силы. Поставить на карту всю свою жизнь и жизни своих близких.

Правда, надо сказать, конкретно Вера Засулич отделалась легко. Ее только немножко помяли при задержании, но даже сильно не поколотили: Трепов запретил. И в одиночной камере она просидела всего два месяца. Не то, что другие некоторые, например, Лопатин – по двадцать лет и более. А на суде ее вообще оправдали и тут же выпустили из-под стражи. Даже чаю напоследок в камере не дали спокойно попить.

Но для чего все это? Для чего?

И кстати: почему оправдали?

Удивительно, но в суматохе никто не удосужился спросить присяжных, почему они вынесли оправдательный вердикт, причем единогласно и по всем пунктам. Эти вполне вменяемые люди, почтенные, возраста среднего: чиновники, купцы, один дворянин затесался. Они не могли сомневаться в том, что подсудимая стреляла в человека и опасно ранила его. Все свидетельские показания сходились, и сама подсудимая не отрицала. И вот, недолго посовещавшись, они выходят и говорят: «Невиновна».

Все как-то очень странно и перепутано.

Как тот, с улицы Бассейной: суются в буфет покупать себе билет и лезут в кассу покупать бутылку квасу.

Рассеянные люди.

Вот и студента на углу Фурштатской по рассеянности подстрелили.

Пройдет что-то около сорока лет, и таких мертвых, скорченных будет много валяться на мостовых Петрограда. В иные дни они будут валяться десятками: в феврале, в июле и в декабре тысяча девятьсот семнадцатого. Будут стрелять друг в друга непонятно зачем люди, которые до этого ничего такого особенно плохого друг другу не сделали. Будут швыряться гранатами, будут бить смертным боем, бросать живых людей в Обводный канал, уволакивать куда-то, совать лицом к стенке и пулять в затылок, разбрызгивая горячую человеческую кровь и умные, может быть, даже гениальные мозги. Еще потом, лет через двадцать пять, на эти улицы начнут как снег падать бомбы, счет мертвецов пойдет на сотни тысяч, и даже крысы не будут успевать обгладывать их.

А потом все успокоится, и рассеянные люди заживут, в общем-то, как жили.

Да. А Вера Засулич вернется в Петроград как раз в семнадцатом году, увидит свежую кровь, так похожую на кровь подстреленного ею генерал-адъютанта, и поймет, что все это было зря. Наверно, это так случится.

Во всяком случае, в том революционном разливе, у истоков которого она стояла в тальме и с револьвером в ридикюле, – в этом бушующем море она не найдет себе ни островка, ни лодочки. Большевистская же власть вовсе вызовет у нее страх и отвращение. Еще бы: она так кипятилась по поводу высеченного Боголюбова, а тут людей секут в хвост и в гриву, пулеметами и шашками, у стенок, в чистом поле и по подвалам без числа и срока.

Ей ничего больше не останется, как лечь на девичью кроватку, на белую простынку и вытянуться, запрокинув голову и закрыв поплотней глазки, чтобы не смотреть в пугающую бесконечность.