Средь разных государственных праздников, отмечаемых в нашей стране (что в Советской, что в постсоветской), как-то особенно не повезло Дню Конституции. На моей памяти он три раза менял свою прописку в календаре: декабрь, октябрь, снова декабрь… И каждый год отмечаем, и никто не помнит, что и почему отмечаем. Послушные Советы или послушные граждане на референдуме проголосовали за написанную кем-то бумажку – что тут помнить-то? А ведь есть по-настоящему памятная дата рождения конституционализма в России. 17 октября 1905 года по старому, 30-го по новому стилю Николай II подписал «Манифест об усовершенствовании государственного порядка». В нем впервые были провозглашены гражданские свободы и основы парламентаризма, в нем же предначерталась судьба всех последующих наших конституций: едва родившись, делаться мертвой буквой, неисполняемым благопожеланием. Невезучий праздник уместнее было бы называть «Днем поминовения Конституции».
«Смуты и волнения в столицах и во многих местностях Империи Нашей великой и тяжкою скорбью переполняют сердце Наше. Благо Российского Государя неразрывно с благом народным и печаль народная – Его печаль». Так начинается текст знаменитого манифеста. Прочувствованный тон вступления глохнет в велеречивом пустословии официозной речи: «Великий обет царского служения повелевает Нам всеми силами разума и власти Нашей стремиться к скорейшему прекращению столь опасной для государства смуты…» Длинный абзац заканчивается неприметной полуфразой: «признали необходимым объединить деятельность Нашего правительства». Далее – три пункта о том, чем же должно заняться это самое правительство:
«1) Даровать населению незыблемые основы гражданской свободы на началах действительной неприкосновенности личности, свободы совести, слова, собраний и союзов.
2) Не останавливая предназначенных выборов в Государственную Думу, привлечь теперь же к участию в Думе… те классы населения, которые ныне совсем лишены избирательных прав…, и
3) Установить как незыблемое правило, чтобы никакой закон не мог восприять силу без одобрения Государственной Думы, и чтобы выборным от народа обеспечена была возможность действительного участия в надзоре за закономерностью действий поставленных от Нас властей».
И итог, как заклинание: «Призываем всех верных сынов России вспомнить долг перед родиной, помочь прекращению сей неслыханной смуты…»
Под этим текстом государь император поставил подпись 17 октября 1905 года в пять часов пополудни, в Петергофе, в его «собственной» части – Александрии, в кабинете любимой своей приморской дачи. (Мемориальное здание не сохранилось: оно сгорело во время Великой Отечественной войны, а руины его взорваны по решению какого-то советского начальственного самодура.) Через два-три часа о свершившемся знали в Петербурге. Наутро о Манифесте трубили телеграфные агентства всего мира. Его полный текст на крыльях газетных страниц разлетелся по России. Грамотные прочитали, неграмотные услышали. Восприняли по-разному.
Московская городская дума сочинила постановление, выдержанное в стиле до боли знакомом. Что, мол, «с чувством глубокого удовлетворения выслушав Манифест от 17 октября… усматривает в этом великом акте залог дальнейшего свободного развития… и приносит от имени отныне свободного населения Москвы благодарное чувство своему монарху». Прилагательное «свободный» употребляется два раза, ровно столько же, сколько в манифесте – существительное «свобода».
Радикальные либералы, объединившиеся в партию конституционалистов-демократов, Манифесту возрадовались, но по указке своего вождя и учителя Павла Николаевича Милюкова стали в прибавку к свободам требовать всеобщего равного избирательного права, да еще и Учредительного собрания на закуску. «Это – новый этап борьбы», – провозгласил сам Милюков своим профессорским голосом – конечно же, на очередном политическом банкете.
Любопытное совпадение: в тот же день, 17 октября, вышел первый номер «Известий петроградского Совета рабочих депутатов», органа самопровозглашенного, взлелеянного боевой социал-демократией. Душа и острое перо ультрареволюционной газеты – внефракционный социал-демократ (то есть, ни большевик, ни меньшевик) Лев Троцкий. Он тут же выплеснул пламенный гнев по поводу Манифеста на страницы «Известий»: «Дана свобода собраний, но собрания оцепляются войском. Дана свобода слова, но цензура осталась неприкосновенной… Дана неприкосновенность личности, но тюрьмы переполнены заключенными… Дана конституция, но оставлено самодержавие. Все дано – и не дано ничего».
Огромным массам народа, крестьянам, рабочим, мастеровым, дворникам, кухаркам, лавочникам, бродягам, солдатам и каторжникам, неинтересны были политические тонкости формулировок царского Манифеста. В нем они вычитали трижды повторяемое слово «смута» и дважды – «свобода». И принялись действовать, исходя из этой арифметики.
Но мудрые головы во власти, «хорошо информированные» журналисты и те, кого сейчас именуют политологами, а тогда, за неимением термина, называли салонными болтунами, прочитав Манифест, увидели в нем акт отречения самодержца в пользу одного-единственного вельможи. Того, о ком шепотом говорили как о «диктаторе», «сегуне», «великом визире» при бессильном императоре. Того, кому готовы были даже приписать хитроумную организацию революционного тайфуна – от январского Кровавого воскресенья до грандиозной Октябрьской стачки. Речь о Сергее Юльевиче Витте.
Путь Витте к этой вершине пролегал через грязь интриг, был забрызган кровью соратников и соперников. Несчастья России становились для него этапами карьеры.
Несчастье первое: 1881 год. Убили Александра II; в обществе – страх, в правительстве – неуверенность. Деятельные честолюбцы из тех, что помоложе, решают: пора гнать стариков, окружавших убитого царя, а его преемника брать под опеку. Создается «Священная дружина», организация полузаговорщицкая, полуохранительная, с сильным масонским душком. Один из ее вождей – граф Илларион Воронцов-Дашков, в прошлом адъютант цесаревича Александра Александровича, нынешнего императора. Когда-то Илларион служил на Кавказе, увлекался спиритизмом. Вызывала мертвецов самая загадочная дама тифлисского светского общества, будущая основоположница теософии, Елена Блаватская. В таинственных сеансах участвовал двоюродный брат медиумессы, молодой Сергей Витте. Так благодаря духам усопших худородный Витте свел важное знакомство с влиятельным аристократом. В нужный момент граф Илларион вспомнил старое знакомство. Имя Витте числится среди участников «Священной дружины», оно становится известно в высших сферах. Его носитель при поддержке могущественных покровителей занимает важный пост в правлении Юго-Западных железных дорог в Петербурге.
Несчастье второе: крушение императорского поезда у станции Борки в 1888 году. Знаковое совпадение: катастрофа, в которой погибли десятки людей и лишь чудом уцелел император Александр III с семейством, случилась тоже 17 октября… Железнодорожное начальство, в том числе и Витте, под подозрением. Неожиданно государь высказывает пожелание не искать виновных; осуждены стрелочники, Витте же становится директором Департамента железных дорог (распространяются слухи, что якобы он предупреждал о возможной катастрофе, но его не послушали…). Через четыре года возносится на пост министра финансов. (Воронцов-Дашков в это время – министр двора, «особа, приближенная к императору».)
Несчастье третье: Ходынская катастрофа, 1896 год. В окружении молодого царя Николая II идет скрытая борьба между выдвиженцами предшествующего царствования (Воронцов-Дашков) и новичками, пользующимися покровительством великих князей Сергея и Владимира, братьев почившего Александра III. Вопрос – кто виноват в гибели тысяч людей на Ходынском поле? московские власти или министерство Двора? – решается в контексте этой борьбы. Московский генерал-губернатор великий князь Сергей Александрович выигрывает: Воронцов-Дашков отправлен в почетную отставку. Витте сменяет его у руля партии. И успешно: вскоре три ключевых министерства в руках сторонников Витте («кадры решают все»). Куропаткин – военное ведомство, Ламздорф – иностранные дела, Сипягин – дела внутренние. Все трое – посредственности, но последний из трех – посредственность особо ценная: в его ведении самая мощная государственная структура империи. С таким друзьями, кажись, Витте вот-вот возьмет верх над великокняжеской партией.
Не тут-то было. Весна 1902 года: Сипягин убит выстрелом эсера Балмашева. Террорист проник в Мариинский дворец, представившись адъютантом великого князя Сергея. Если учесть, что с эсеровским подпольем тесно контактирует ставленник и подчиненный великого князя, начальник московского Охранного отделения Зубатов, то такое имянаречение не кажется случайным. Причастно ли к убийству Сипягина окружение московского генерал-губернатора – сказать трудно. Несомненно, оно извлекло выгоду из этой смерти. Преемником Сипягину назначен московский прокурор Плеве, правая рука Сергея Александровича. Партии Витте нанесен тяжкий удар.
Витте не смиряется. Он переманивает на свою сторону Зубатова, через него устанавливает связь с революционерами. При помощи Зубатова готовит уже известную нам хитроумную провокацию, долженствующую скомпрометировать Плеве в глазах царя. Все рушится: Зубатов уволен в отставку без прошения и производства в чине, Витте с поста министра финансов отправлен на почетно-пустую должность Председателя Комитета министров.
И тут разыгрывается несчастие четвертое. Русско-японская война.
Фразу о «маленькой победоносной войне», желательной для исцеления России, приписывают Плеве. Но она могла быть произнесена любым его союзником или врагом в околоправительственной толпе. Здесь войны хотели все (кроме, разве что, самого царя). Война сулила чины, награды, лавры победителей, сказочные возможности для личного обогащения. О поражении от какой-то там Японии не думали. В бытность министром финансов Витте делал все для активизации дальневосточной агрессии России; толкал правительство к оккупации Маньчжурии. И вот – он уволен. Через полгода – война. Знамя победоносного похода к Желтому морю перехватили враги из великокняжеской группировки: адмиралы Алексеев и Абаза, статс-секретарь Безобразов, тот же ненавистный Плеве. Они поделят между собой плоды победы. Этого стерпеть нельзя.
И вот – несчастье пятое: июль 1904 года, Петербург, Измайловский проспект. Невзрачный молодой человек в мундире железнодорожника бросает сверток под колеса кареты министра внутренних дел. Взрыв. Убиты Плеве и его кучер. Бледный юноша арестован: он – Егор Сазонов, действовавший по заданию Боевой организации эсеров. О причастности Витте к этому убийству говорили тогда и после. Доказать ничего не удалось. Несомненно: нужные связи у него были и в среде фанатиков революции, и в серо-гороховой шеренге секретных агентов Департамента полиции.
Гибель Плеве не пошла Витте впрок: он рвался в министры, но царь избрал ни к одной партии непричастного князя Святополк-Мирского. Тот неосторожно обмолвился о единении власти и общества. Пошли толки о либеральных реформах, о созыве сословного представительства. Общество (то есть, сытые либеральные интеллигенты) зашевелилось, забурлило. Тут-то и выяснилось, что на далекой войне все идет не так, как ожидали. За поражением у Ляояна последовала неудача на Шахэ; за ней – капитуляция Порт-Артура. Все мгновенно расшаталось. Пошли студенческие манифестации, оппозиционные банкеты, на которых пили за свободу, за конституцию, за права. Витте не сразу сообразил, что к чему: еще в начале декабря на совещании по поводу реформ он, подстраиваясь под консервативный тон, пугал царя ужасами парламентаризма. Через неделю забастовал Путиловский завод, на улицы Петербурга вышли неведомые и страшные существа – рабочие. И грянуло несчастье шестое: девятого января, Кровавое воскресенье.
…Кровь смыли с мостовых, клочки январской петиции со словами «неприкосновенность личности», «свобода слова», «всеобщее избирательное право» подмели дворники, но политический горизонт затянуло красным туманом. Казалось, в дни репрессий великокняжеская партия победила окончательно: расстрел девятого января в Петербурге совершался именем начальника войск округа великого князя Владимира Александровича; после неизбежной отставки Мирского его кресло занял ставленник Сергея Александровича Булыгин; пост петербургского градоначальника достался другой креатуре Сергея, Трепову. Сам Сергей ушел с поста московского генерал-губернатора, но этот уход все поняли как подготовку к прыжку: вот-вот будет установлена его диктатура, а то и регентство. Четвертого февраля грохнуло в московском Кремле: Сергея в клочки разорвало эсеровской бомбой. Снова убийство, совершенное в нужный момент.
Не успели очухаться после гибели «без пяти минут регента», как прилетели новости из Маньчжурии: Куропаткин, будто нарочно, проиграл Мукденское сражение. Обезглавленной великокняжеской партии как стоящей у власти предстояло теперь отвечать за неудачи. Пробил час Витте.
В его колоде три заговоренные карты. Война с Японией проиграна, и только он, с его влиянием в среде мировых финансовых воротил, может спасти Россию от позора и катастрофы. Это – раз. Два: ему верят либералы, у него связи с революционерами; он тайно сдерживает одних и направляет других; только ему под силу остановить падение России в бездну революции. Но главная карта: только он теперь, после гибели Плеве и Сергея, может объединить вокруг себя высшую властную бюрократию империи. Ту самую, «жадною толпой стоящую у трона», без содействия коей самодержец и трех дней не удержит в руке державу. И только он, Витте, предотвратит сановный заговор, сохранит венец на главе царя, да и самую монаршую голову. Конечно, самодержцу придется поделиться властью со спасителем Отечества.
Главная беда Российской империи, главный парадокс ее системы власти заключались в том, что самодержец, «хозяин земли русской», ответственный перед Богом и людьми за все в ней происходящее, кругом зависел от своего сановного аристократическо-бюрократического окружения. Это новое боярство, соблюдая этикет, низко кланялось императору, употребляло в обращении к нему униженные формулы, но при этом использовало махину государства для достижения корыстных целей, личных, групповых или кастовых. Государь мог бороться с амбициозным своекорыстием сановной знати одним способом: натравливая одну группировку на другую и вырывая уступки у одной и у другой в качестве платы за поддержку. На нынешнем политическом языке это называется «системой сдержек и противовесов». Но если против государя объединялись все властные кланы – он становился бессилен, как последний бесправный подданный его империи.
В эпоху капитализма борьба за власть стала борьбой за контроль над гигантскими финансовыми потоками. Сановная знать не могла не задуматься: а нужен ли ей царь во плоти, когда у нее есть царь легкий и почти бесплотный – капитал. Большинство склонялось к тому, что все-таки нужен – как громоотвод, как прикрытие от ненависти со стороны нещадно эксплуатируемых масс. Это значит, что его надо лишить реальной власти, но оставить на престоле и править от его имени. Такой политический строй называется «конституционная монархия».
В 1905 году высшая бюрократия Российской империи пришла к единому мнению: власть царя пора ограничить конституцией. Созвать так называемое «народное представительство». Сановники или, по-нашему говоря, олигархи, были уверены: формировать «Земский собор» (так, с легкой руки историка профессора Ключевского, стали называть проектируемое собрание) будут, конечно, они. И управлять им тоже. Удобно: правит каста олигархов, а отвечают за все царь да «народные избранники». Движение масс, развернувшееся в стране после Кровавого воскресенья, олигархи самоуверенно приписали своим собственным интригам и были уверены: дай Бог, совладать с упрямым царем, а уж с несмыслящим народом, с быдлом, они управятся.
Последнее, чего не хватало олигархам, – единого лидера. Сама судьба вытолкнула Витте на сцену играть эту роль. К лету 1905 года все уверовали: Сергей Юльевич – наш Бисмарк, а, может быть, и Кромвель. Царь упорствовал, но его сломила свершившаяся в мае цусимская катастрофа. Похоже, и он поверил в незаменимость Витте, в его спасительную звезду. Царь послушно вычеркивает из списков носителей власти всех врагов Витте. Уволены или удалены: Алексеев, Абаза, Безобразов, морской министр Авелан, великий князь Владимир. Уходит в тень Булыгин. Даже твердокаменный Трепов (вскоре, при подавлении октябрьских волнений в Петербурге, он прославится строчкой приказа: «Холостых залпов не давать, патронов не жалеть!») потихоньку дрейфует в сторону будущего сегуна, ищет с ним контактов.
Далее – явный триумф Витте: намечены мирные переговоры с Японией и вести их поручено ему. Никто, кроме Витте, не выведет страну из бездны поражения. И вот – сентябрь, переговоры завершены, мир заключен, пол-Сахалина отдано японцам, триумфатор, только что пожалованный графским титулом, возвращается в Россию. К его приезду все готово: указ о выборах «народного представительства» на основе сословно-цензового права (это – управляемости ради) подписан месяц назад. Единственное, в чем самодержец сохранил самостоятельность, так это в выборе названия: не земский собор, а государственная дума. В Петербурге под председательством сановника Сольского, давно перебежавшего в лагерь Витте, заседает комиссия по подготовке «реформы правительства». Суть реформы: объединить высших сановников под главенством премьер-министра. Кто им будет – вопрос риторический. Проект комиссии Сольского услужливо предоставляет будущему премьеру широкие полномочия, отнимая их у царя. Царю даже запрещено принимать от министров доклады, ежели они не утверждены премьером. Предполагается, что дума соберется через пару месяцев, послушно утвердит все правительственные решения.
Увлеченные азартной игрой сановники даже не заметили, что вокруг происходит странное «не то». Шестого октября забастовали машинисты Московско-Казанской железной дороги. В ночь на седьмое октября Центральное бюро только что образованного Всероссийского железнодорожного союза разослало по всем дорогам телеграмму с призывом к забастовке. В течение трех дней, как чудище из глубин морских, выросла Всероссийская стачка. По всей стране остановились заводы, прекратилось движение поездов, перестали выходить газеты, забастовали даже банки. Откуда ни возьмись появились, запестрели красные флаги, стали расти рабочие советы. Толпы хмурых и возбужденных людей хлынули на улицы городов. Все и всюду вдруг затопила черно-красная никем не управляемая стихия.
Сановники не могли поверить, что это «просто так». И в этих событиях видели руку Витте («Железнодорожники бастуют? Так ведь Витте шеф железных дорог»). Кинулись умолять Николая как можно скорее подписать все указы, которые продиктует спаситель Отечества. Великий князь Николай Николаевич, будущий главнокомандующий русской армией в Первой мировой войне, отчаянный мистик и спирит, выхватив револьвер, грозился застрелиться на глазах государя, ежели тот немедленно не назначит Витте премьером. Императрица-мать через доверенных лиц передавала из Дании, что вернется в Россию только при премьере Витте.
Делать было нечего. Николай вызвал Витте к себе в Петергоф. Несколько дней составляли проект рескрипта. В нем главное – создание кабинета министров во главе с премьером, а на сладкое – свобода слова, собраний и печати (у Витте отличные отношения с газетами и немало платных журналистов работают на него). Но ситуация в стране и в столице становится какой-то совсем уж непонятной. 13 октября видный сановник Горемыкин отправился по вызову царя в Петергоф – и едва добрался. Железная дорога бастовала, пришлось ехать по тракту мимо Путиловского завода. Толпа рабочих пыталась остановить карету, забросала ее камнями. Горемыкин прибыл в Петергоф в смертельном испуге, что-то бессвязно лепеча про необходимость срочно послать 60 тысяч войска на расстрел питерских манифестантов. Сам Витте вынужден был путешествовать в Петергоф тайно, под покровом темноты садился на пароходик и плыл, страдая от морской болезни, притом еще, на всякий случай, с погашенными огнями.
Масштаб и природа событий оставались недоступны сановным умам. Бунтуют? Погрозим кнутом, да задобрим пряником уступок. В проект рескрипта наскоро вписали пару неопределенных фраз о расширении избирательных прав и функций Думы, даже не подумав о том, что рабочим, крестьянам, солдатам, кухаркам и каторжникам дела нет до этих функций и прав. С этой бумагой делегация сановников предстала перед государем 17 октября. Их торжество не смогла омрачить неожиданная хитрость императора: в последний момент он настоял на том, что проект будет оформлен в виде манифеста. Разница в способе распространения: рескрипт (приказ сановнику) печатают лишь в официальных газетах, манифест (обращение к нации) в виде листовки расклеивают повсюду. После опубликования манифеста народ будет знать, кто теперь за все отвечает.
Манифест с трудом напечатали (бастовали все типографии, кроме одной), расклеили. На следующий день Витте был назначен премьер-министром. В тот же день в Петербурге произошли столкновения и драки между демонстрантами, шедшими под красными и под трехцветными флагами. В Москве такие же столкновения дополнялись кровавыми жертвами. Среди прочих был убит социал-демократ Бауман. В Одессе манифестанты рвали и топтали царские портреты. В Минске на улицах митинговали рабочие; войска открыли огонь по демонстрантам. 19 октября в Нижнем, Балашове, Нежине, той же Одессе толпы под трехцветными знаменами пошли бить «жидов и студентов». 20 октября в Томске завязалась перестрелка между «красными» и «трехцветными»; «красных» загнали в здание театра и подожгли; погибло около 200 человек. В тот же день в Москве хоронили Баумана; сто тысяч человек под красными флагами шли с пением «Марсельезы». Похороны переросли в настоящее сражение между рабочими и казаками; убиты и ранены сотни. 25 октября в Кронштадте матросы вырвались из казарм и с кораблей, стали громить полицейские участки, магазины, убивать офицеров и пьянствовать. 30 октября всеобщий солдатский бунт охватил Владивосток; там грабили, пили, били китайцев и корейцев. В ноябре взбунтовался Севастополь; на крейсере «Очаков» отставной лейтенант Петр Шмидт поднял красный флаг… И так далее. Дважды свобода, трижды смута.
Граф Витте, премьер, сегун, визирь, диктатор, в ответ на все это опубликовал воззвание: «Братцы рабочие, станьте на работу, бросьте смуту, пожалейте ваших жен и детей. Не слушайте дурных советов… Дайте время… Послушайте человека, к вам расположенного». Это не пародия, это подлинный текст. Петербургский Совет ответил: «Пролетарии ни в каком родстве с графом Витте не состоят… Совет рабочих депутатов не нуждается в расположении царских временщиков». Революция великая и страшная шла по России широким маршем, отбросив в сторону Витте, топча бумажные обрывки конституционного манифеста.