Говорят, врачи являются худшими пациентами. Поселив Холмса в 221Б со специалистом, который должен был заняться его ногой, и частной медсестрой, под присмотром моего коллеги доктора Агара, я поспешил к другу на Харли-стрит, чтобы заняться своей раной. Вернувшись домой, я получил известие, что моя дорогая Мэри заболела.

И так случилось, что, занимаясь ее лечением в течение следующих десяти тревожных дней, я запустил собственную рану. В результате она загноилась, и меня отправили в госпиталь.

Когда мы более-менее поправились, моя дорогая жена весьма эмоционально и настойчиво попросила меня сопровождать ее в короткий отпуск в Брайтон для полного восстановления здоровья.

Там мы запоздало отпраздновали с друзьями Новый год, наслаждаясь свежим морским воздухом и множеством вкусных блюд. Хотя в течение этого времени я ежедневно писал и телеграфировал Холмсу, он ничего не ответил. Меня успокоило письмо доктора Агара: Холмс выздоравливал, хотя он ни разу не ответил прямо на вопросы о настроении моего друга.

Прошло целых пять недель, и в конце января я наконец пришел на Бейкер-стрит. Я медленно поднимался по ступенькам в наши такие знакомые комнаты, опасаясь снова застать своего друга во власти его пагубной привычки. Со смешанным чувством трепета и вины я вошел в гостиную.

Но вместо мрачного хаоса, который я ожидал обнаружить, шторы оказались распахнуты и комнату заливал свет. Из новенького граммофона, похожего на тот, что мы видели в парижской квартире Лотрека, гремела приятная мелодия Моцарта. Холмс сидел, закинув ногу на ногу, на небольшом диванчике у камина, в котором весело потрескивал огонь, и, как в старые добрые времена, изучал газетные колонки с объявлениями о розыске потерянных вещей, пропавших родных, знакомых и т. п.

В комнате произошло еще несколько изменений. У одного конца диванчика стояли костыли. В углу комнаты лежала необычная куча подушек, а на толстом ковре стояла свеча. Над этим на стене висел красочный набросок маслом, рядом с надписью «VR», сделанной из пулевых отверстий, которую он настрелял в стене от скуки. Тулуз-Лотрек, если я не ошибся.

– Холмс! – закричал я. – Рад, что вы выглядите так хорошо!

– Ватсон, доктор Агар оказался просто волшебником, и мои медсестры были, э-э, сказать «эффективны» – это ничего не сказать. Вижу, вы заметили новую картину. Она великолепна, правда? Могу предсказать, в будущем она получит широкое признание.

Он указал на картину в раме, на которой я теперь узнал мадемуазель Ла Виктуар в образе Шери Чериз, поющей в «Ша Нуар». Лотрек запечатлел и ее красоту, и что-то пронзительное в выражении ее лица – возможно, отражение ее личных призраков, подобных тем, что он разглядел в Холмсе.

– Красивая, – сказал я, даже не понимая, что привлекало меня больше – картина или модель, с которой ее написали.

– Подарок от лорда Пеллингема. Несмотря на все свои слабости, он знает толк в искусстве. Увы, месье Лотрек уехал из Парижа и теперь борется со своими пристрастиями на юге Франции. – Он задумчиво посмотрел на картину. – Боюсь, в его случае эмоциональная натура художника взяла верх над рациональным умом.

Это было то самое состояние, которое угрожало моему другу в прошлый раз и в котором я ожидал найти его сейчас.

– Но следы месье Лотрека, в отличие от наших собственных следов, Ватсон, останутся на века. Хотя сомневаюсь, что он понимает это.

Когда я подошел ближе к картине, он окинул меня внимательным взглядом.

– Ватсон, рад, что вы поправились. Доктор Агар говорил мне о вашей запущенной ране.

– Боюсь, я был небрежен. Глупо с моей стороны!

– Да, глупо, а теперь сядьте! – Холмс разлил чай и протянул мне чашку, над которой поднимался ароматный пар.

– Холмс, простите меня… – начал я.

– Извинений не требуется.

– Но с вами все в порядке? Как нога? А ваша спина?

Он отмахнулся от моих вопросов.

– Исцеление идет быстрыми темпами; давайте поговорим о других вещах.

– Я же не только ваш друг, я ваш врач.

Он оставил мое возражение без внимания и, сделав глоток чая, с улыбкой откинулся на спинку диванчика.

– Вам будет приятно услышать, что Эмиль выздоравливает и живет попеременно то с матерью в Париже, то с графом. Он начал учиться играть на фортепиано, и, по словам мадемуазель, у него есть талант.

Мое сердце радостно затрепетало.

– Значит, он говорит?

– И, по-видимому, довольно много.

– Так это ж хорошо! А я читал, что Нику приобрел Лувр. И этот негодяй Видок приписывает всю заслугу в ее возвращении себе!

– Ватсон, заслуги меня не волнуют. И вам это известно.

– Вы в самом деле заботитесь о справедливости. И граф, очевидно, снова ушел от наказания!

– Не все доходит до Флит-стрит, мой дорогой друг. Мой брат каким-то образом убедил графа, что правильно было бы пожертвовать всю его коллекцию Британскому музею. В настоящее время лорд находится в процессе передачи как произведений искусства, так и своей… э-э, привязанности к ним. Я точно знаю, он покупает замок и виноградник недалеко от Тура, во Франции.

– Вы говорите, во Франции! Рядом с мадемуазель Ла Виктуар?

– Не так уж далеко от нее, – усмехнулся Холмс.

Мы сидели и пили чай. Раньше мы пили бы не чай, а что-нибудь покрепче.

– Бренди. В буфете, – заметил Холмс. Стыдно быть таким предсказуемым.

– А как же сироты и фабрика? – поинтересовался я, наливая себе бокал. – Бренди, Холмс?

– Нет, Ватсон, спасибо.

– И Стротерс?

– Все улажено. Дело по фабрике расследуют из Лондона; сирот перевезли в школу-интернат, их расходы взял на себя граф. Стротерс заключен в тюрьму и, несомненно, будет повешен. Было бы интересно узнать о маленьком Фредди, сироте, – сказал он. – Я еще не слышал, что с ним стало.

– Ага! Значит, и я могу сообщить вам новость! Я получил письмо от доктора и миссис Фило. Они усыновили Фредди. Кстати, они ждут ребенка!

– Последнее я уже знал.

– Откуда?

– Подоконник. – На мой озадаченный взгляд он восторженно ухмыльнулся. – Апельсины. Утренняя тошнота.

– Ну конечно! Но в этом деле, Холмс, есть один аспект, который меня беспокоит. Ваш брат Майкрофт.

Лицо Холмса потемнело.

– И что с ним не так?

– Он угрожал вам, Холмс. Я не хотел бы вмешиваться, но…

– Тогда и не вмешивайтесь. Вот, налейте-ка нам еще чаю.

– Но это же ваш родной брат!

– Здесь все сложно.

– И это еще мягко сказано!

Холмс сделал паузу. Я встал и наполнил наши чашки чаем. Заметив мой испуг, он продолжил:

– Ватсон, я всегда на шаг впереди Майкрофта, в то время как он думает в отношении меня то же самое. Так было всегда. – Несмотря на всю свою гениальность, по-моему, иногда Холмс обманывает себя. Но он прочитал мое выражение лица и фыркнул. – Давайте сменим тему на более приятную. Вам же интересно, как я справлялся все это время без вас?

– Разумеется, интересно, – ответил я. – И без кокаина.

– Меня беспокоит только отсутствие работы. В одиночестве я чувствую себя хорошо. Возможно, даже лучше, чем в обществе.

Я в это не верил.

– Да, да, конечно. Итак, как же вам удается справляться?

– Я стал практиковать разновидность медитации, которая лучше всего описывается как «наполненность ума». Она широко распространена в странах Востока.

– Медитация! Но разве это не духовная практика? Своего рода религия? – Я не мог понять, каким образом рационально мыслящую машину, каковой является мой друг, привлекает какая-то духовная практика или мистицизм, если только ужасы и страдания, через которые он прошел во время нашего последнего дела, полностью не изменили его или не вывели из равновесия.

– Может быть. Но в моем случае речь идет не о вере, а о дальнейшем исследовании сил разума. – Он улыбнулся. – Любимая тема, вы же знаете.

– И что вы делаете?

– Сижу вон там с прямой, как зеленая травинка, спиной, подолгу оставаясь неподвижным.

Я проследил за его взглядом, и он привел меня к той странной горе подушек.

– И все? Так же, как вы курите трубку, когда расследуете дело?

– Нет, – сказал он. – В медитации человек направляет ум на мелкие детали. Не загадки, как в случае с расследованием дела, а на подробнейшие наблюдения – например, за дыханием. Это другой вид работы ума.

Должно быть, он шутил.

– Вы концентрируетесь на своем дыхании? Почему не на большом пальце ноги? – поинтересовался я.

– Вы не понимаете. Когда я успокаиваюсь и фокусирую внимание на мелочах, раскрываются парадоксально более грандиозные планы и создается чувство невозмутимости.

– Какая нелепость! – фыркнул я.

– Дорогой Ватсон, вы не можете знать наверняка, пока сами не попробуете, – рассмеялся Холмс. – Медитация, между прочим, еще и боль уменьшает, а следовательно, и мою потребность во внешнем ее облегчении, назовем это так.

Если бы его слова были правдой, этот метод стал бы медицинским чудом, которое моя профессия приняла бы с распростертыми объятиями. Я задавался вопросом, доступны ли такие преимущества только выдающемуся уму, как у Холмса? Казалось, он прочитал мои мысли.

– Эта техника успешно применяется на Востоке тысячу лет, – сказал он. – Монахами, воинами, художниками…

– Конечно. Кто же спорит, что вы являетесь всеми ими.

Он рассмеялся.

– Узнаю старину Ватсона. Нет необходимости превращать меня в героя. В любом случае, этой техникой пользуются и обычные люди. – Он улыбнулся. – Предлагаю попробовать.

– Возьму себе на заметку, Холмс, – ответил я, – в следующий раз, если меня будет беспокоить отсутствие работы.

– Работа – это не ваша особая зависимость, – фыркнул он. – Расскажите-ка лучше мне о Брайтоне. Уверен, вам понравилось проводить время с вашими новыми женатыми друзьями и множеством развлечений, которые предлагает морской курорт. Он действительно помог вам поправиться?

Я выдержал паузу. С легкой улыбкой на губах, Холмс не сводил с меня глаз. На этот раз я понял, что он насмехается надо мной. И не мог не улыбнуться в ответ. Вскоре мы оба смеялись.

– Мне не понравился Брайтон, – ответил я. – Там было невероятно скучно!