Мы с Холмсом добрались до вокзала Юстон за пять минут до отправления поезда и сразу прошли в купе первого класса, предоставленное Майкрофтом, чтобы Холмс мог спокойно поработать со своими текстами по искусству, а я – изучить краткую биографическую справку о «докторе Ричарде Лореле с Харли-стрит».

Я на минутку заскочил за вещами домой, где все домашние мелочи моей жены: корзинка с вязанием, чайные чашки с цветами и салфетки на спинках и подлокотниках кресел, которые успешно собирали пыль в угасающем послеполуденном свете, – кричали мне, что я сумасшедший, раз снова отскакиваю от нормальной жизни в дебри своей прежней жизни с Шерлоком Холмсом.

Но я чувствовал себя странно счастливым.

Времени поужинать не было. Немного запыхавшись, я погрузился в относительный комфорт нашего роскошного купе, мечтая о графине воды, а еще лучше чего-нибудь покрепче. От этих мыслей меня отвлек резкий стук в стекло двери.

Открыв ее, я увидел разносчика с подносом, на котором стояли вода, бутерброды, печенье и фрукты.

– Любезно предоставлено мистером Майкрофтом Холмсом, – объявил молодой человек, когда я забирал у него поднос. – О да, и еще кое-что, что может вам понадобиться. – Он вытащил из-за спины необычное инвалидное кресло, искусно сконструированное и элегантно украшенное простеньким цветочным орнаментом, который казался почти японским, и полностью обитое красными бархатными подушечками. С помощью хитроумного механизма кресло складывалось, как гармошка, и без труда поместилось даже в нашем маленьком купе.

– Гм, если бы всемирно известному искусствоведу понадобилось такое устройство, – хмыкнул Холмс, как только молодой человек удалился, – полагаю, оно было бы именно таким.

– Ваш брат мало что оставляет на волю случая, – высказал я вслух свою мысль.

– Эта скверная штука будет мешать расследованию.

– Майкрофт, похоже, неплохо справляется, даже не покидая свой кабинет, – заметил я. Его брат был известен своим малоподвижным образом жизни.

– У моего брата на побегушках, в буквальном смысле, есть армия, а иногда и флот. У меня будете только вы, дорогой Ватсон.

– Значит, если понадобится, я стану вашими глазами и ушами, – заверил я его.

Холмс вскинул брови, но промолчал. Он принялся развязывать папку, которую вручил нам Майкрофт.

– Что именно вы надеетесь найти? – поинтересовался я.

– Пока не знаю. Для Майкрофта, очевидно, Нику. – Он помахал письмом, прикрепленным к стопке бумаг, предназначенных для него. – Когда ее привезут, я должен телеграфировать его людям в Соммерсби, деревне в двадцати милях к югу от поместья графа. Тогда они явятся и произведут арест.

– В двадцати милях? Почему бы не задействовать кого-нибудь поближе, например местных представителей закона?

– Есть подозрение, что они являются соучастниками, – объяснил Холмс. – Известны случаи, когда в таких отдаленных местечках представители закона – от констебля и вплоть до местного судьи – попадали под финансовое влияние крупных землевладельцев своего региона. В последние годы это происходит реже, но на севере и вдоль шотландской границы…

– Да, на севере все по-другому, – согласился я.

– К примеру, им могут платить за то, чтобы они смотрели в другую сторону, – пояснил он, уже просматривая первые страницы, словно ястреб в поисках мышей.

– А по нашему делу чего вы ожидаете?

– Необходимо выяснить, почему Эмиля спрятали, его прошлое и, по возможности, будущее. Только после этого мы сможем сказать нашей клиентке, что делать дальше. Если ребенок подвергался или подвергается опасности либо жестокому обращению, – а я этого не исключаю, – мы должны искоренить и нейтрализовать эту опасность.

– Если графа арестуют за кражу произведения искусства, разве этого будет недостаточно? – поинтересовался я.

Но Холмс уже погрузился с головой в чтение. Через несколько секунд он поднял глаза, осознав, что мой вопрос повис в воздухе без ответа.

– Он наверняка предстанет перед судом. И в намерения Майкрофта входит обвинить графа в ряде нарушений, включая жестокое обращение и незаконный детский труд на его фабрике. Я прочитал здесь, что на протяжении последних лет его состояние стремительно сокращается; возможно, это и послужило сигналом к действию. Понесет ли он наказание, это другой вопрос. Вы, кажется, начали понимать, как это работает.

Я вздрогнул. Если Холмса можно было без труда отправить в тюрьму, то из этого следовало, что манипулировать законом гораздо легче, чем я думал. Признаю, это открытие потрясло меня до глубины души. В свои тридцать пять лет я нередко обнаруживал, что мой идеализм вступает в противоречие с реальностью. Пройдет еще много лет, прежде чем это изменится.

Холмс, вероятно, сказал бы, что я никогда до конца не отказывался от оптимизма в отношении человеческого поведения.

– Ватсон, существуют и другие факторы. Говорят, у графа обширная область влияния. Мы мало знаем о его характере. Если он считает мадемуазель Ла Виктуар врагом, то она и, возможно, Эмиль будут в опасности, пока он жив. Также не стоит сбрасывать со счетов леди Пеллингем. Об этой женщине и ее роли в нашем деле мало что известно. Фактов, которыми мы располагаем, совсем немного.

– Я тоже думал о леди Пеллингем. Что вам известно о ней на данный момент?

– О ней у меня фактически нет информации, помимо того, что она американка, ее приданое было большим и пришло с текстильных фабрик ее отца-промышленника из Нью-Джерси; это приданое спасло графа от банкротства; она удивительно красива и во время своего недолгого проживания в Лондоне ввела моду на шелковые платья парижского дизайна; к сожалению, после первого выкидыша оказалась бесплодной, – без иронии ответил Холмс.

– Да уж! – заметил я.

– И мне ничего не известно о ее характере, а от него может многое зависеть.

– Ну, мы знаем, что она, кажется, любит Эмиля как сына. По крайней мере, со слов мадемуазель Ла Виктуар. Это говорит о добром сердце.

– Совершенно неясно, правда ли это. У леди Пеллингем есть причины невзлюбить мальчика, если она почувствует, что его присутствие в поместье угрожает ей. На данный момент у нас недостаточно данных для полного понимания ситуации. А теперь, Ватсон, позвольте, я продолжу изучение материалов.

Он снова вернулся к перелистыванию бумаг, предоставленных Майкрофтом.

С волнением я обратился к своим бумагам – досье на «доктора Лорела» – и с огромным облегчением обнаружил, что его история и внешность очень похожи на мои собственные, за исключением только имени. Этот факт укрепил мою уверенность, что у меня получится сыграть отведенную мне роль.

Час спустя я закрыл папку, гордый своим достижением. Эта гордость длилась недолго; за то же время мой собеседник успел закончить изучение материалов по графу и его собственной «персоне» – Фрицу Прендергасту – и перешел к более толстой подборке документов по греческой скульптуре. Он быстро пролистывал страницы одну за другой.

Среди многих умений Холмса была способность запоминать большие объемы фактов, сохранять и систематизировать их, как если бы он был человеком-энциклопедией. Многие из этих фактов были странными и непонятными, включая, к примеру, подробности о сигарах и пепле от сигар, о военной форме и наградах, о типах грязи и земли, о разговорных интонациях и региональных акцентах, парфюмерных и косметических средствах и многое другое, о чем я в то время не знал.

Его проработка материалов по греческой скульптуре и легенде о Нике продолжалась в таком темпе, что он справился со своим заданием всего через час после того, как я выполнил свое. Отложив бумаги в сторону, Холмс угрюмо уставился в окно.

– Полагаю, теперь вы хорошо знакомы с Прендергастом и его предметом научных интересов? – спросил я.

– Разумеется. Он является экспертом по греческой скульптуре, и особенно по легендарной Нике.

– А как насчет самого человека? Мой доктор Лорел, несомненно, должен знать своего пациента.

– Не так уж много. Неженатый. Не член клуба. Друзей мало. Очевидно, несколько язвительный, когда отвлекается от любимой темы.

– Это не должно быть проблемой.

Мы замолчали. Поезд с грохотом несся вперед. Снаружи угасающий свет окрашивал заснеженные сельские пейзажи в голубой цвет.

– Что стало причиной его паралича? Здесь не объясняется, – я указал на свою тонкую папку. – Как ваш врач, я бы знал.

– Выпал из экипажа в возрасте двадцати лет во время загородной прогулки с молодой леди. Впоследствии никаких видимых романтических связей не было. Сейчас ему сорок четыре года.

– На десять лет старше вас. Можно еще раз взглянуть на фотографию?

На ней Прендергаст устало и в то же время надменно смотрел поверх очков в золотой оправе. Я обратил внимание на наполеоновский жест «рука в жилете», придававший ему властный вид.

– Выглядит настоящим педантом, – заметил я. – Франкофил? Классическая поза Наполеона.

– Педантичность в его характере есть, но во втором пункте вы ошибаетесь, Ватсон, – улыбнулся Холмс. – Он подражает не Наполеону. Этот жест пришел из древнегреческой культуры, где произносить речь держа руку вне своей мантии считалось дурным тоном. Он просто отражает предмет своей страсти.

– Гмм. Тонко подмечено. Совсем изможденный. Похоже, следствие кокаина, – вздохнул я. – Холмс, вы не притронулись к своему бутерброду. – Улыбка резко исчезла с его лица, и он снова погрузился в изучение бумаг. – Как удобно, что с Прендергастом нелегко связаться, – добавил я, откровенно провоцируя его. У меня все никак не шла из головы резкая реакция Холмса на известие о заключении Прендергаста в частную клинику в Вене. Неужели Майкрофт действительно зашел так далеко, что организовал и это?

– Уверен, вам интересно узнать о шелковой промышленности, – сообщил Холмс, меняя тему.

– Не очень.

– Ну, мне тоже, но теперь я должен ознакомиться с подробностями провального бизнеса графа. Можно я продолжу, если не возражаете?

Холмс вернулся к изучению материалов, а я отвернулся к окну. Равнина с широким белым небом над головой постепенно переходила в холмы с полями, окаймленными заснеженными живыми изгородями. По мере того, как мы забирались на север, все больше приближаясь к Озерному краю и границе с Шотландией, местность становилась несколько более холмистой. Повсюду высились голые старые дубы; их черные ветви гротескно изгибались на фоне осязаемой белизны воздуха.

Холмс продолжал читать, и выражение его лица становилось все тревожнее. Наконец, он вздохнул и, отложив бумаги в сторону, уставился в темноту, отвернув от меня лицо. Если бы я не знал своего друга, я бы сказал, что он прячет слезы.

– Холмс, в чем дело?

Он вздрогнул, словно забыв о моем присутствии, и обернулся. Его лицо являло собой маску печали.

– Наше дело темнее, чем я предполагал. Взгляните. – Он протянул мне три фотографии.

Я никогда не забуду эти изображения. Трое детей, все мертвые, их маленькие тела скрючены в неестественных позах, одно – в углу стойла на конюшне, два других – на открытой местности, частично заваленные мусором и листьями. Желчь подступила к моему горлу.

– Боже милостивый, Холмс! Что это?

– Нарушения трудового законодательства на фабриках графа связаны с незаконным детским трудом. Мальчики, включая и этих троих, очевидно, попадали туда из детского дома. Эти пропали без вести, и впоследствии их тела обнаружили такими, какими вы видите их на фотографиях. Есть еще четвертый исчезнувший ребенок, которого пока не нашли.

– И кто сделал эти фотографии? – спросил я.

– Неизвестно. Их прислали Майкрофту анонимно – отправили из деревни примерно в сорока милях дальше по дороге.

– Дети выглядят так, будто от них… избавились. Почти как от мусора! – Мне едва удалось произнести эти слова.

Лицо Холмса посуровело. Я часто думал, что, хотя внешне он казался холодной, рассуждающей машиной, в глубине души он был совсем не таким. Скорее всего, Холмсу были присущи довольно сильные чувства, но при этом он умел отделять эмоции, когда того требовала ситуация.

Ужасная судьба этих детей, похоже, придала моему другу сил. Из саквояжа он извлек набор театрального грима и разложил все необходимое на сиденье рядом с собой. Мало-помалу он незаметно стал физически превращаться в Прендергаста, искусствоведа célèbre[53].

Менее чем через час его нельзя было узнать. Виртуозная маскировка включала даже такие детали, как яркий платок, кончик которого теперь торчал из нагрудного кармана, и ботинки с новенькими подошвами. Волосы на висках побелели и были зачесаны по-другому, а зубы слегка пожелтели. Нацепив на нос золотые очки, Холмс завершил перевоплощение, незаметно изменив позу и выражение лица.

Передо мной был уже не Шерлок Холмс, а совершенно другой человек.

– Поразительно, Холмс! – с восхищением воскликнул я, пытаясь избавиться от тревожных образов, застрявших в моем сознании. – Одно из лучших ваших перевоплощений.

Снаружи опустились тени, и бело-голубой снег, проносившийся мимо нашего теперь уже холодного купе, казалось, поднимался в воздух в виде идеального миазма – ядовитого испарения, леденящего душу тумана. Я непроизвольно содрогнулся.

– Спокойно, Ватсон, – сказал Холмс. Я повернулся к нему, и он, наклонившись в мою сторону, тихо проговорил: – Там, куда мы направляемся, обитает великое зло; вы чувствуете это, и вы правы. Будьте все время настороже.

Я нащупал револьвер в кармане своего твидового пальто.

– Я готов, Холмс, – сказал я.

Он откинулся на спинку сиденья и со странной улыбкой снова превратился в Прендергаста.

– Здóрово… доктор Лорел, – сказал он гнусавым голосом.

Наш поезд мчался все дальше и дальше в опустившуюся темноту.