Путешественник во времени вновь раскурил трубку, которой он дал погаснуть от волнения, и глухо произнёс:

- Вы должны признать, что это была воистину ужасающая ситуация. Одна из самых безнадёжных и кошмарных, какие только можно вообразить. Положение, в котором с сотворения мира не оказывался ещё ни один человек и, надеюсь, никогда более не окажется. Все опасности, что грозили мне в пути, я счастливо избежал: и сопротивление земного времени, и катодные лучи радиодрома, и временную тень селенита, и падение с головокружительной высоты… но это препятствие было непреодолимым.

Он умолк и мрачно уставился в пустоту.

— Почему вы так считаете? — неуверенно спросил я.

— Да неужели вы до сих пор не понимаете?! — вскричал он. — Дело-то чертовски ясное. Я оказался в том времени, когда моя машина ещё не была изобретена! Как я, так называемый научно мыслящий человек, мог упустить из виду этот элементарный факт! В то время, когда её ещё не существовало, я, разумеется, не мог путешествовать на своей машине времени! Вы улыбнётесь, и я, вероятно, тоже улыбнулся бы, если бы дело не обернулось для меня такой катастрофой…

Возникла пауза. Путешественник во времени молчал, выпуская клубы дыма.

Наконец я сказал:

— Понимаю. Но здесь что-то не сходится. Когда вы закончили постройку своей машины?

— Точный день я вам назвать не могу. Но это было в середине января.

— Ну хорошо! Тогда ваша машина должна была выйти из строя в середине января, и вы должны были потерпеть крушение там, но не шестого декабря. И положение ваше не было бы столь отчаянным. Ведь аппарат обязан был выйти из строя в тот самый миг, когда в нём не хватало бы хотя бы одного рычага или винта. Всё остальное должно было сохраниться. Вам бы тогда просто-напросто потребовалось дополнить почти готовую машину — скажем, образца четырнадцатого января — этим недостающим рычагом или винтом, и на вновь заработавшем аппарате вернуться в наше время.

— Да, — отозвался Путешественник во времени, — так могло бы показаться на первый взгляд. Но после долгих раздумий я пришёл к выводу, что всё обстояло, к сожалению, иначе. Моя машина преодолела сопротивление земного времени, и преодолела его слишком успешно! Она настолько зарядилась энергией, что в силу присущего ей закона инерции продолжала движение ещё некоторое время. Этим объяснялось и ночное время суток. Катастрофа не подстраивается под мой хронометр и его деления. В какой-то момент, в миллионную долю «времени-метра», энергия иссякла, и движение прекратилось. При всём том мне ещё невероятно повезло: если бы в момент катастрофы я двигался не так медленно, а включил большую или, чего доброго, максимальную скорость, меня отбросило бы гораздо дальше — возможно, и впрямь к мистеру Карлейлю или в эпоху королевы Анны, и тогда моё положение стало бы совершенно безнадёжным, и мы бы никогда больше не увиделись.

— Не понимаю, в чём разница, — заметил я. — Если ваша машина исчезла, то, право, не имело никакого значения, потеряли ли вы её во времена войны за испанское наследство или в эпоху русско-японской войны.

— Я объясню вам это позже. Между тем, я долгое время думал так же, как вы, и потому считал своё положение воистину безнадёжным. Только представьте: навеки пригвождён к вечеру шестого декабря 1904 года!

Он замолчал в смятении.

Я не знал толком, что сказать.

— Если это вас всё ещё так волнует, — пробормотал я, — то лучше расскажите мне всё в другой раз. Или выпейте хотя бы стакан виски с содовой.

— Нет, — отрезал он, — только содовой, без виски. Это меня успокоит. — Он жадно выпил. — Вот так. Теперь можем продолжать.

Я ещё долго сидел в раздумье, но был неспособен сформулировать ни одной связной мысли. После всех пережитых потрясений усталость наконец взяла своё. Я лёг в постель и провалился в тяжёлый, беспокойный сон.

Когда я проснулся, мне понадобилось некоторое время, чтобы восстановить в памяти всё происшедшее. Закрытые ставни, пылающий камин, «Sunday Times» — всё было на месте. Калильная сетка тоже всё ещё горела — само собой, ведь она была своего рода «негасимым пламенем». За время сна я настолько собрался с силами и освежил разум, что принялся подыскивать возможные ресурсы для спасения. Прежде всего следовало найти способ связи между мною и настоящим — я имею в виду между моим и вашим настоящим. И после долгих раздумий таким способом мне представился беспроволочный телеграф. Электрическая искра, как известно, обладает той же скоростью, что и свет: триста тысяч километров в секунду. Таким образом, она движется более чем в шестьсот тысяч раз быстрее Земли; чтобы пройти один день ей требуется меньше одной шестисоттысячной доли секунды. С помощью такого средства я мог, разумеется, играючи преодолеть дистанцию в пять месяцев, отделявшую меня от моего времени; это было делом одной четырёхтысячной секунды. Итак, я отправил вам первую телеграмму. Она была несколько сумбурной. Но я ведь не мог разъяснить вам по этому каналу абсолютно всё: таких длинных телеграмм просто не существует, да и в конечном счёте вы бы меня поначалу всё равно не поняли. Тем не менее, наиболее необходимые распоряжения при такой форме общения отдать было можно. Одно неудобство, впрочем, устранить было нельзя: связь должна была оставаться односторонней. Ибо вы не могли телеграфировать мне: движение электрической энергии невозможно обратить вспять, оно всегда направлено лишь в одну сторону — вперёд.

Цель, на которой мне следовало сосредоточить все свои усилия, была определена предельно ясно: я должен был любыми средствами попытаться реконструировать свою машину. Но с чего начать? Прежде всего мне не хватало моих бумаг со сложными расчётами. Их, наверное, можно было бы восстановить ценой большого труда и усердия; но некоторые важные формулы, к которым я пришёл только в конце декабря, безвозвратно вылетели у меня из головы. И самое главное — мне нужен был радий. Где его взять?

Впрочем, в один прекрасный день — хотя это неверное выражение: для меня ведь существовал лишь один-единственный день — я наткнулся на ценного союзника, о котором доселе, по непостижимой причине, вовсе не задумывался. Это была маленькая модель машины времени. Она была не только бесценным образцом для постройки большой машины, но и сама могла совершать самостоятельные путешествия во времени. Теперь неожиданно открылась возможность двусторонней связи и даже транспортировки! Воодушевившись, я принял уже известные вам меры. С помощью этого маленького аппарата я мог надеяться, при известной терпеливости и упорстве, восполнить всё недостающее. Моё настроение заметно улучшилось.

— Но почему же вы тогда слали мне полные ярости телеграммы?

— Потому что машинка так и не прибыла!

— Но я ведь совершенно точно адресовал её!

— Я знаю, — сказал Путешественник во времени. — Именно потому, что вы так точно адресовали её… Разумеется, я не ставлю вам это в упрек. Это была не ваша вина, а моя или, скажем так, вина обстоятельств. Но в то время я не мог найти этому объяснения и, конечно, был вне себя. Кажется, я в одной из депеш назвал вас идиотом?

— Нет, — сказал я, — болваном. Но это несущественно.

— Я ломал себе голову, — продолжал Путешественник во времени, — но не находил решения. Возможно, думал я поначалу, дело в том, что я не указал точного времени суток? Но вряд ли причина была в этом. При вашей известной услужливости и надежности — прошу, не сочтите за комплимент — я должен был предположить, что вы исполните мою просьбу как можно скорее. В таком случае машина должна была прибыть около одиннадцати часов утра. Это было хоть и не совсем подходящее время, но вовсе не являлось катастрофой. Ведь тогда она должна была оказаться у меня уже вечером. Плохо было бы только в том случае, если бы вы отложили дело до поздней ночи. Но это было маловероятно, тем более что я специально просил вас поспешить.

— Я отправил машину в десять тридцать девять.

— Ну вот, видите! — кивнул Путешественник во времени. — Тогда я вспомнил о сопротивлении земного времени. Ведь маленькой машине времени приходилось преодолевать его точно так же, как и большой. Но вы-то об этом ещё ничего не знали, и потому она, очевидно, при обратной отправке вышла из строя. Впрочем, даже если бы вы знали про моё средство противодействия, это вам бы не помогло. Ведь вы могли отправить маленькую машину в будущее, но не могли отправиться вместе с ней. Однако, поразмыслив, я понял, что и это объяснение не выдерживает критики. Ведь я сам отправил машину в будущее, и когда она прибыла к вам, она уже была заряжена энергией пяти месяцев — то есть стопятидесятикратным запасом земного времени.

Но какова бы ни была причина неудачи, факт оставался фактом: у меня не было ни расчётов, ни материалов; а теперь исчезла и бесценная модель! Тем самым, казалось мне, всякая надежда на возвращение в родное время была потеряна. У меня опустились руки.

Это очень странное состояние — когда время больше не движется. Никаких надежд, но и никаких опасений. Ни волнений, ни тревог. И, разумеется, никакой заботы о пропитании. В ту пору я как раз стоял на пороге завершения теоретических изысканий для постройки моей большой машины. В подобных случаях, когда меня что-то полностью поглощает, я имею обыкновение — дабы работать беспрепятственно — своего рода баррикадироваться в доме; вот и на сей раз я, словно при осадном положении, заблаговременно и в избытке запасся дровами, табаком, консервами, пивом, галетами и тому подобным. Ставни я, разумеется, никогда не открывал, ввиду невыносимо сырой и бурной зимней ночи. Со временем это могло бы стать невыносимым, но, к счастью, за несколько месяцев до того я распорядился установить отличный новый вентилятор, полностью удовлетворявший мою потребность в свежем воздухе. Однако постоянная жизнь при искусственном освещении изрядно действовала мне на нервы. Я и впрямь «любимец солнца», как любили величать меня эти ужасные люди с Нила, и вовсе не человек ночи; на званых вечерах и балах-маскарадах у меня начинается морская болезнь; вы часто за это надо мной подтрунивали.

Впрочем, я обнаружил и кое-что утешительное. Так, например, на самой нижней полке книжного шкафа, рядом со «Словарем прикладной химии» Торпа, обнаружилась целая батарея «Romanée», «Pommard» и «Nuits»[22]. Это своеобразное, щекочущее нервы удовольствие — пить собственное бургундское дважды. Кроме того, снова на месте были шесть бутылок «Canadian Club Whisky», который на вкус — как старейший коньяк. Да и возродившийся салат из омаров от «Crosse & Blackwell» был весьма недурен.

Но в целом моё положение было отнюдь не шуточным. Только представьте: человек без будущего! Я чувствовал себя современным Петером Шлемилем[23] — человеком без тени. Ведь мы, люди, отбрасываем свою тень вперёд, а не назад. «Люди, — говорит Эмерсон[24], — это бродячие пророчества будущего». Перед мною же стояла чёрная стена. Я присвоил себе слишком много времени и за это был осуждён провести остаток своих дней вовсе без времени. Ведь и прошлое мне более не принадлежало. Не существует прошлого без будущего.

Если непрестанно предаваться таким мыслям, можно сойти с ума. Поэтому я пытался отвлечься. Поначалу в этом мне помогало бургундское. Таинственный напиток: воспламеняющий и гнетущий, окрыляющий и угнетающий одновременно — совсем как столь ненавистный вам Карлейль. Долгое время я пребывал в состоянии перманентного легкого опьянения — возможно, это и сейчас по мне немного заметно? Но в моём положении даже генерал Бут[25] стал бы горьким пьяницей.

Затем я стал искать утешения в книгах. Но не в трудах по точным дисциплинам, прежде составлявшим моё основное чтение, ибо к науке я чувствовал отвращение. По этой же причине я больше ни разу не переступил порог своей лаборатории. Больше всего сил мне придавала старая библиотека мистиков, унаследованная мною от отца и прежде никогда не привлекавшая моего внимания. Прекраснее всего мне показалось изречение Мейстера Экхарта[26], словно написанное специально для меня: «Всё есть единое Ныне». И мне вспомнилась легенда о монахе из Хайстербаха[27], за один день преодолевшего целое тысячелетие — ведь для Бога нет никакой разницы: «У Него один день, как тысяча лет, и тысяча лет, как один день».

А разве дело обстоит иначе? Разве всё наше существование — не более чем четверть часа радуги, полоска света между двумя бесконечностями? Приближается ли душа, даже прожив сто лет, к вечности ближе, чем за один день? И не мог бы, напротив, мудрец, проживший один день истинно — терпеливо и усердно прислушиваясь к своей душе, — уловить в биении вечности всё то, что вообще способно достичь нашего слуха в земной жизненной форме? И не было ли это кристальное «вечное Ныне», на престоле которого я восседал, в сущности самым возвышенным состоянием, достойным человека? Но оно было слишком велико, слишком возвышенно для слабого смертного.

Я произнёс вслух: «Время остановилось». И благоговейно вслушался в его молчание.

В этот миг меня пронзил панический ужас. Мой слух, обострившийся в постоянной тишине и глубоком сосредоточении, уловил, как совершенно отчётливо, пусть и необычайно тихо, пробили часы. Причём в моём собственном доме! Это было похоже на таинственный ответ. Значит, время всё-таки не стояло? Удары доносились сверху. На мгновение я словно окаменел, а затем в неистовой спешке, перепрыгивая через три ступени, бросился в свою лабораторию.