– Государь! – ослабев, ахнул Иван.
А думный дьяк так мешком и осел на скамью и затрясся, как морское животное, случайно волной выброшенное на берег:
– Совсем погубил, подлец!
И пожаловался, как в полусне:
– Сколько корил, сколько указывал, толку нет. Кого ни учи доброму, каждый живет собственным дурным пониманием, умных слов не слышит. Ною потоп за сто лет предвестили, а и он, старый дурень, не сильно торопился. Каждому подьячему в канцелярии, каждому писцу волосы по пять раз в день обрывал, просил жить как можно внимательнее, а они, малоумные, водку держат в шкапу.
– Пользы общей для, – слабо возразил Иван.
Думный дьяк пожаловался еще горше:
– Теперь тебя, упырь, и выпороть невозможно. Вдруг государю Петру Алексеичу блажь придет в голову вновь потолковать с тобой о твоих фантазиях? Не могу ж тащить драного к государю.
Задумался:
– Может, выдать за шутку? Строг государь, но шутку любит. Однажды было самолично сочинил на холсте большую маппу Азиатской России. Все на маппе было как всамделишное, только написано понарошку – наверху море Индейское и Песчаное, внизу Север и Ледовитое море и Акиан, а к западу Камчатка и царство Гилянское на берегу Амура с надписью для куриозете: «До сего места Александр Македонский доходил, ружье спрятал, колокол оставил». Так ведь и ту шуточную маппу государь использовал для дела, принимал по ней ученый экзамен и сердился незнайкам и нерадивым.
Освирепел:
– Глупость не учит. Был такой господин Соколов. В Тобольске в бытность несчастного губернатора Матвея Петровича Гагарина в буйном пьянстве похвалялся у светлейшего, что свободно может с Ламы на Камчатку судном пройти. Князь Матвей Петрович на другое утро вызвал того господина и строго спросил – помнит ли тот, что правда может пройти с Ламы на Камчатку? Господин Соколов, испугавшись платить большой штраф за пустую похвальбу, неохотно объявил, что правда может. Тогда покойный князь Матвей Петрович дал ему известных в Тобольске плотников и мореходов, а тот господин Соколов сделал на Ламе русскую лодью, вышел на море и такой счастливый путь имел, что в третий день прибежал на Конпакову реку. Вот повезло, хранил его Господь. А ты? Помнишь ли, что сказал апостол Павел? «Не упивайтеся вином, несть в нем спасения. Хмель душу пьяного смрадной делает, ум – мерзким и непотребным». – Думный дьяк страшно ткнул толстым пальцем в Ивана и заскучал, прикидывая вслух: – А вот утопить в Неве. Прямо в полынью с головой. Рогожный мешок сверху. Мало ль, скажут, пил глупый дьяк. Совсем небольшого ума был. И ходил по тонкому льду. А матушке Неве все равно.
– О ком это вы, Кузьма Петрович? – встревожился Иван.
– О тебе, Ванюша, голубчик. О тебе, сирота.
– Да что ж я за птица такая?
– Да птица ты невеликая, – согласился думный дьяк. – Но потому-то и должен хорошо помнить, какая необычная на плясовой площади перед домиком коменданта стоит деревянная лошадь с острою спиною, а рядом столб вкопан с цепью и весь утыкан спицами…
С угрозой посмотрел в глаза:
– Знаешь, зачем все это?
– Да Бог с вами, Кузьма Петрович. Христианская чай душа!
– А ты меня пожалел?
Растерянно помолчали.
Думный дьяк Матвеев, наклонив тяжелую голову на круглое плечо, внимательно и со страхом разглядывал Ивана.
– И высечь нельзя… – горько вслух рассуждал он. – И оставить с миром нельзя… Ты мне, Ванюша, теперь, как кость в горле… А ведь я не до малого дошел. Всем Матвеевым да Крестининым в миру нелегко пришлось, мир праху отца твоего, а я все равно дошел не до малого. С Остерманом Андреем Ивановичем на вольной ноге. А теперь? Спросят – чей это пьющий дьяк, откуда пошел такой? Так и ответят – отпрыск стрелецкий.
Побледнел. Наверное, представил виселицу. Ту самую, на которой еще недавно висело перед окнами Юстиц-коллегии истлелое тело Матвея Петровича Гагарина – воеводы сибирского. Не сумел жадный воевода заглотать того, что откусилось. А теперь перед окнами Юстиц-коллегии его, думного дьяка Кузьму Петровича Матвеева, распнут.
Покачал седой головой.
– Ну, – сказал вслух. – Не молчи теперь. Слышал, сказано отобрать с тебя скаску? Теперь говори всю правду, что за новые острова? Кто придумал? Откуда такая маппа?
Добавил:
– Пока все не скажешь, ничего не прощу.
Устроился на скамье уютно, надежно, будто вовсе и не сердился, даже дверь на крюк запер; видно было – готов слушать Ивана хоть до утра, а Иван как стоял, так и продолжал стоять.
Ведь как сядешь?
Разве апостол Павел не говорил: «Кто думает, что он знает что-нибудь, тот ничего еще не знает так, как должно знать»? Не окажись шкалик в шкапу, может, он, Иван, и промолчал бы, но шкалик оказался в шкапу, и он, Иван, действительно невесть что наплел государю, не признал в преображенском грубом полковнике своего государя.
Это бес шутит, подумал беспомощно. Это неудача такая в судьбе.
Но вслух, сам тому дивясь, искренне стоял на своем, преданно смотрел в не верящие глаза думного дьяка – да знаю я, знаю путь в Апонию! Упрямство такое напало на Крестинина, что язык как бы сам по себе жил, мотался сам по себе. Ему, такому языку, только под нож, ничего иного не остается, а он дразнился, он дразнил думного дьяка, стоял на своем в дьявольском упрямстве – вот, дескать, знаю путь в Апонию!
– Молчи! – наконец прошипел думный дьяк. – Много слов – мало правды. Где сыскал маппу? Откуда взялась маппа?
– Казак привез с Сибири.
– С Сибири?
Иван, дивясь злым усталым глазам Матвеева, повторил:
– Точно так.
– Ну, и где тот казак? – голос думного дьяка был ядовит и холоден, как жало змеи. – Он что, прискакал в Санкт-Петербурх прямо из Апонии?
Иван задумался:
– Может, и из Апонии.
И объяснил зачем-то:
– Сперва морем, потом посуху.
– Ты водки выпьешь, тоже идешь по лужам, ако посуху. Только бываешь мокрый. – Было видно, что терпения думного дьяка надолго не хватит. Стукнул пухлым кулаком по столу: – Сам придумал глупую маппу? Признайся! Сам выдумал острова?
– Да не так! – Иван перекрестился. – Видел истинный чертеж. В руках держал.
– А где он?
– Сжег, – зачем-то соврал Иван.
– Ну, сжег? – Матвеев нисколько не удивился, только презрительно повел мясистым носом. А потом все-таки удивился. – Ты думай, Иван. Не противное ль дело, сжигать такие бумаги?
– Противное, – стоял на своем Иван. – Но сжег. Все сжег. Потому как сильно боялся. Это мало ли. Всякое ведь бывает. Я долго терпел, держал при себе те бумаги, многое даже выучил на память, а потом сжег. Подумал так, что я интереснее могу перенести новые острова на маппу, лучший учиню чертежик.
– Ладно.
Матвеев покачал головой и плотно утвердился на скамье.
– Рассказывай.
И Иван рассказал.
Все рассказал.
Как его ломает ночами тоска, рассказал.
И как он ничего не может поделать с такой тоской.
И о черных сибирских снах рассказал, и о странном пророчестве старика-шептуна.
О книгах и маппах рассказал, которым отдал почти всю жизнь, а они все подводят его своей неточностью. И рассказал, как честен, как работает, как учиняет новые маппы, ничего не прибавляя от себя, а беря только от чьих-то знаний. Он ведь своею злосчастной маппой не козырял, он прятал свою злосчастную маппу, совсем не хотел, чтобы, попав на глаза, его маппа смутила бы кого-нибудь, тем более государя.
Покаялся, это бес попутал. Дескать, вся его, Ивана, несчастливая жизнь – сплошной спор с бесом, непрерывная борьба с бесами. То указанные бесы тянут его в кружало, как на веревке, то заставляют на смех добрым людям пить винцо да куражиться, а то подкинут шкалик не куда-нибудь, а прямо в рабочий шкап. Лезешь за бумагами, в мыслях никакого дурна нет, а вместо бумаг угадываешь под рукой шкалик. Ну разве не бесовские штучки? Хорошо хоть пошло на пользу – угодили государю. И даже рассказал, что с некоторых пор он, простой секретный дьяк Иван Крестинин, чувствует в себе некую тайну.
Подумав, подтвердил: печальная в нем есть тайна.
– А вот выбьют из тебя тайну палеными веничками, – угрюмо пообещал думный дьяк.
– Выбьют, – удрученно согласился Иван.
И прямо рассказал, как в октябре сидел в кабаке на Троицкой и случайно услышал, как рядом два казака говорят о Сибири. Сразу вспомнил про неукротимого маиора Саплина. Говорил там все больше казачий десятник, ему, Ивану, запомнилось одно странное слово – пагаяро, он, Иван, даже не знает, что может означать такое слово.
И еще о всяком другом говорил десятник.
О море, например, большом.
– Погоди, – жадно насторожился Матвеев. – Какое, говоришь, слово произносил десятник?
– Пагаяро.
– Прямо вот так произносил?
– Истинный крест!
– Ну? – теперь думный дьяк слушал жадно, даже посунулся со скамьи в сторону Ивана.
Так вот и получилось, объяснил Иван, совсем огорчившись. Кто ж с первого взгляда разберет, что за люди сидят в кружале? Одно было видно сразу, что те казаки издалека. Ну, он и вспомнил о маиоре. Решил спросить: может, встречали где казаки неукротимого маиора Саплина? «Я тихо обратился, с полным уважением», – на всякий случай приврал Иван. А десятник и другой казак обиделись. Там в кружале оказался вор, ярыга, он срезал пуговички с десятничьего кафтана. А десятник ухо срезал с ярыги. Прямо вот так отхватил ухо ножом. Больше того, десятник так рассердился, что пошел махаться портретом государя. Вот он, Иван, и боится говорить о случившемся. А на казака крикнули государево слово.
– А ты как выпутался?
– Я плохо помню. Хозяин вступился, – совсем застыдился Иван. – Хозяин выставил меня из кружала и бросил за мной мешок. – О подводе, на которой его, мертвецки пьяного, привезли ко вдове, и о военных песнях, которые он пел, лежа на телеге, Иван умолчал. – Так чужой мешок и остался при мне. И ничего не было в том мешке, кроме челобитной да чертежика.
– Где мешок?
– Спрятал, – признался Иван. – Шибко боялся, потому и спрятал.
– Говори, что было в мешке!
– Так я уже сказал. Челобитная да чертежик. Ни денег, ни барахла.
– Молчи, дурак! – противоречиво приказал думный дьяк. – Как выглядел казачий десятник? Была при нем сабелька?
– Не было сабельки при десятнике, – припомнил Иван. – Его бы с сабелькой не пустили в кружало. А в самом мешке тоже не было ничего. Только челобитная да чертежик.
– Слова челобитной помнишь? – тихо спросил Матвеев.
– Выучил наизусть! – обрадовался Иван. – «Следовал к островам мелкими судами, без мореходов, компасов, снастей и якорей… На ближних островах живут самовластные иноземцы, которые, уговорам нашим не поверив, сразу вступили в спор… Милостью Господа Бога и счастьем Его Императорского Величества тех немирных иноземцев мы погромили, взяв за обиды платья шелковые, и дабинные, и кропивные, и всякое золото…»
– И золото?
– Ну да, и золото. Я ж говорю, – совсем обрадовался Иван. – «И полонили одного иноземца по имени Иттаная с далекого острова Итурты…»
– Итурта? Не слыхал о таком острове.
– Да и я раньше не слыхал, – простодушно ответил Иван.
И вспомнил дальше, наморщив лоб, положив для верности ладонь на щеку:
– «А какой через вышеозначенные острова путь лежит к городу Матмаю на Нифонской земле, и в какое время надо идти морем и на каких судах, и с какими запасами и оружием, и сколько для того понадобится воинских людей, о том готов самолично объявить в Якуцкой канцелярии или в Санкт-Петербурхе судьям Коллегии…»
Думный дьяк даже застонал, приложив ладони к вискам.
– «В прошлом 720 году, – наизусть продолжал Иван, – вышел из Камчатки в Якуцк, откуда сильно хотел проследовать в сибирский город Тобольск для благословения Преосвященным Архиереем построения на Камчатке новой пустыни…»
– Хватит, – прервал Матвеев. – Изложишь на бумаге. Все подробно изложишь до последней буквицы.
И жадно спросил:
– Кто подписал челобитную?
– Не разобрал, – повинился Иван. – Богом клянусь, не разобрал. Имя совсем как у меня – Иван, а фамилия длинная, написана хитро, всякими завитушками. Вроде – Козырь. Но это не вся фамилия, это только ее начало.
– Козырь?!
Иван удивился волнению думного дьяка:
– Истинно так. Неужто знаком вам такой человек?
Думный дьяк покачал головой:
– Я, может, уже десяток лет охочусь на того Козыря.
– Да зачем?
– Может, и скажу… – неопределенно и странно, с некоторой даже угрозой в голосе пообещал Матвеев. – Может, и скажу. Теперь от тебя зависит. Если солгал, Иван, завидовать тебе не будет никто. Пойман ты Богом и царем Петром Алексичем, а еще собственной глупостью. И если солгал, если придумал хоть одно слово, если сам наобум изобрел чертежик и ничем не подтвердишь свои слова, совсем плохо придется тебе.
– Да ни слова не придумал, – совсем уже робко ответил Иван. – Память у меня такая, что я все помню. Тот казак, он сам проведывал Апонское государство. Писал в своих бумагах, что лежит оно на морской губе, званием – Нифонское. И люди там зовутся – государственные городовые нифонцы. И царя у них не полагается видеть. И имена царей в той стране нечеловеческие. Коль назначен там выезд царя, все встречные падают наземь и не смеют смотреть на своего царя.
– Неужто добрался? – негромко, как бы сам себя спросил Матвеев. – Неужто обошел всех?
И задохнулся, ударив кулаком по скамье:
– Было там имя?
– Так я ж говорю, что было. Совсем явственное – Иван. А дальше длинно, кудряво.
– При зоркости-то твоей, Иван, при постыдном твоем любопытстве, неужто полностью не разобрал имя?
– Не смог разобрать. Только самое начало – вроде как Козырь.
– А если под пыткой? Вспомнишь? – сказал, будто холоду напустил в комнату.
– Да как, дядя? – вскрикнул Иван. – Почему ж под пыткой? Я все рассказал!
И испугался, вспомнив казачьего десятника:
– Это что же за опасный такой человек? Почему страшен?
– Да потому, что этого человека давно ждут плаха и виселица, – медленно произнес Матвеев. – Даже мне должен он…
Пояснил глухо: «Волотьку Атласова».