1

Хамшарен!

Нос Атвалык!

С шишигою сшел!

Разве не угождал Богу?

Разве не принимал истязаний в тяжких путях?

Все, что было за спиной греховного, – разве не оставил давно?

Вот уйти решили! Вот перестали бояться немирных дикующих, как раньше. Перестали бояться зимних снегов, чужих стран, больших расстояний! Только бы уйти!

Скрипел зубами, со страстью бил веслом по воде.

С весла срывало стеклянные струйки, брызги летели в лодку.

Река ни с того ни с сего начинала круто петлять, а то раздваивалась, даже расстраивалась, разделяемая почти невидимыми островками. Только при вспышках ночных зарниц успевал замечать то низкую аянскую ель, наклонившуюся над темным обрывом, как жилистыми пальцами вцепившуюся судорожно всеми корнями в камни, то острую скалу, омытую водой, то просто переломленную ветром березу. Эта даже ни за что уже и не цеплялась, безвольно нависая над темной водой…

Хамшарен!

Он, Иван Крестинин, секретный дьяк, волей своей добился до дальнего острова Симусир, разыскал среди дикующих неукротимого русского маиора, все силы положил на то, чтобы, выжив на море, выжить теперь на суше, а маиор Саплин и вор Похабин вдруг сговорились…

Смириться не мог. «Сшел Айга…»

Стучало в висках, левую щеку дергало, томительно ныл палец на руке, отрубленный еще много лет назад, стреляло иглами в сердце.

Кенилля…

Летом лежишь в траве, островок каменный, день жаркий. Багульник душен, запах от него густ. На плоских камнях, в траве, во мхах – везде сухо. Лежишь, а на веточке рядом со ртом дрожит ягода – алая, крупная. Если крикнуть, никто не отзовется, все в лени, во благе. Разве любопытный медведь приподнимется на задние лапы да глянет через куст с укором – зачем губишь тишину? Морда у медведя тоже мокрая, сытая. Ягод нажевался, хочет покоя. Дивый край.

Иван скрипнул зубами.

Нымылане, может, глупы. Даже своему главному богу Кутхе не всегда должное воздают, рассказывают про Кутху смешное. Раз спросил Айгу: видишь, Айга, звезды над головой, Луна светит, работает небесная механика, зимой встает над лесами северное сияние, летом идут дожди, в балаганах и в полуземлянках смеются дети и переменные жены, а вот скажи, Айга, кто есть всему творец, от чего все это?

Айга выслушал, засмеялся, впрямь дикий, и ответил просто: а это все от сплошной бесполезности. Так и ответил: это сам глупый бог Кутха не знает, что творит.

А сам Айга не глупый. Если его переспросить, если снова указать на звездное небо, снова напомнить о северном сиянии, о зарницах и молниях, о летних дождях, о горелых сопках, он, конечно, даст объяснение каждой вещи…

Таковы все нымылане.

Дымом обкурены, ростом не вышли, часто покладисты, часто робки, – не в пример воинственным ительменам. Брови навислые, как корешки трав на обрывах, в руках короткие копья, от робости кричат громко, зато умелы, многое могут. Например, кочевать в лесах, травить хитрых лис, собирать разные корешки. Другие нымыланы умеют пасти веселых олешков. А есть такие, что давно осели на берегу, умеют колоть копьями морского зверя. Есть, говорят, даже такие, что не боятся выходить в море на больших байдарах и там, в море, нападать на китов. В каждой байдаре умещается почти по тридцать человек, и все шумят, и все кидают в кита отравленные стрелы и копья – любят китовый жир.

Кенилля…

Скрипнул зубами.

2

Ночная река несла лодку то впритык к лесному берегу, только успевай отталкиваться, то выносила под скалы.

Нала-коша!

Иван сердился.

Вот не мог понять: совсем недавно тихая река Уйулен струилась медленно, почти не мешала подниматься вверх на веслах, лениво струилась в протоках, а сейчас ни с того ни с сего взялась мощно, неистово.

Вдруг вспыхивало все небо.

Это мое нетерпение вспыхивает, подумал, поднимая голову.

Задохнулся. Всего-то и переждать зиму! Сколько зим прошло с той поры, как оставили Россию, – неужто невозможно потерпеть еще одну?

А там уйдем.

Может, уже летом уйдем.

Айга непременно сыщет опытного проводника. Если уж столько лет ходили по самому краю земли, то почему не провести на краю земли еще одну зиму?

Оно, конечно. Тесная полуземлянка, сажа по потолку. Запах дыма и сырости, за стенами – пурга, ночь. Печаль многих убила, пользы в ней нет. Но – уйти… Так сразу… А Кенилля?.. Она ж паука ела…

Задохнулся, так сильно, так остро захотелось увидеть Кенилля – черную, с белой прядкой на голове. Вот правда, зачем бежать с реки? Сжал кулаки. Догоню Айгу! Придет рассвет, выступят из тьмы берега. Днем можно будет поспать, не выходя на берег. Река сама работает за человека. Айга, как все нымылане, нетороплив, Айга будет спускаться с Кенилля к морю неторопливо. Будет останавливаться, будет смотреть следы разного зверя. А если даже не нагонит Айгу на реке, то непременно встретит у моря.

Насторожился. Наклонил голову к темной воде.

Сперва показалось, что где-то далеко кричит птица вострохвост. Голос у нее диковинный – аан гич! аан гич! Но ведь птица не может выговаривать человеческие слова. Изумился. Явственно прозвучало над водой слово маиор.

Как так?

Прислушался еще внимательнее, оставил весло. Действительно звучали над водой негромкие слова:

Получалось: «Если бы служил маиору… Если бы служил такому сильному… Снимал бы с огня… Снимал бы с огня всякие вкусные кушанья…»

Вслушивался изумленно. Знал, слухи о русских распространились по реке Уйулен очень далеко, может, дошли до дальних рек, может, даже русские казаки в южных камчатских острожках уже прослышали о бородатых, дикующих на реке Уйулен, но впервые услышал такую песнь.

Получалось: «Если бы служил Похабину… Если бы служил такому рыжему… Носил бы на ногах рыжие чулки…»

Изумился.

Получалось: «Если бы служил Ивану… Если бы служил Аймаклау… Если бы служил такому умному… Все стали бы моими девки…»

Еще сильней изумился.

Как так? В ночи, на реке? Кто?

Увидел – вдали мелькнул огонек.

Опять удивился: кому подан знак в непроглядной ночной мгле?..

Да нет, подумал, просто огонек. Не знак. Потом догадался – факел. Лодку медленно несло на ночного рыбака. Сердце трепыхнулось и стихло: не Айга, к сожалению, ловил рыбу. Ловил ее нымылан Экын – лицо драное. Так и звали: Экын, драный. Известно, медведь на реке Уйулен сер, простодушен, сердится редко. А если все же рассердится и начнет драть человека, то дерет все равно не до конца. Засмеется и уйдет. Так однажды не уберегся и Экын – губы кривые, глаза сбиты в левую сторону, медведь, известно, левша. И веки красные, вывернутые.

Лодки медленно покачивало. Соприкасаясь, они с деревянным стуком толкались бортами, смоляной факел трещал на носу нымыланской лодки. Поднимется из глубины рыба, посмотрит на Экына выпуклыми глупыми глазами и Экын так же на рыбу посмотрит. А понравится рыба – ударит острогой.

Помолчали.

Поглядывая сбитыми налево глазами, странно подмигивая, Экын опять продолжил бесконечную песню. Не смотрел на русского, приглядывался к призрачным ночным безднам, из которых на свет факела всплывала очередная глупая рыба:

– Что значит? – не поняв, удивился Иван.

Решил, что они с Экыном достаточно помолчали, достаточно уважили друг друга, поэтому и спросил. Нымылане не любят начинать разговор сразу. Сперва помолчат, потом немного поговорят о глупостях, потом еще помолчат и только потом заговаривают о деле.

Улавливал, понимал слова: «Русские уйдут, сильные уйдут… Беда придет, печаль придет… Отправится Экын в лес с печалью…»

Не каждое слово понимал, но общий смысл улавливал.

Вот, понимал, русские скоро уйдут, тогда придут чюхчи… Некому будет защитить нымыланов, никто не защитит нымыланов… Всех баб уведут, всех мужчин побьют… Старый Экын отправится в лес с печалью…

– Помолчи, старик!

Помолчали.

– Кыгумаги! – с горечью повторил Иван. – Совсем пустая река.

Сдерживал себя, боялся неистовых бесов. Боялся – вот не выдержит, закричит в гневе. Боялся, схватит Экына за грудь, ножом подопрет снизу. Где, страшно закричит, Айга? Торопливо отвечай, закричит, когда прошел по реке нымылан Айга? С кем прошел по реке?

Экын отворачивал в сторону страшное лицо, стеснялся, кивал неторопливо, соглашался – да, совсем пустая река. Только он, Экын, ловит рыбу, только Аймаклау один плывет по реке. Ну, вот еще одиноко поднимается со дна реки совсем глупая рыба. А так, соглашался, пусто на реке.

Соглашался, кивая:

– Совсем пустая река.

И вдруг воодушевлялся, начинал разводить руками – дескать, вот он, Экын, правду говорит. Вот рыба в воде, ее не видно. Зверь в лесу, зверя тоже не видно. Птицы спят, только утром вспорхнут на ветки. Совсем пустая река. Только он, одинокий Экын, поет. Объяснил медлительно: у каждого человека на реке Уйулен есть своя песня. Даже у такого одинокого, как он, Экын. По той песне издалека можно узнать – какой человек поет на реке.

– Зверь не спешит. Рыба не спешит. Птица не спешит. Никто не спешит. И ты не спеши, Аймаклау, – все так же медлительно напомнил Экын. – Ты, вижу, спешишь, ты, вижу, идешь в нетерпении. У тебя в глазах нетерпение, Аймаклау, у тебя жилка на шее дрожит, ты готов схватиться за нож. По твоим глазам вижу, Аймаклау, ты давно не спал. Можешь еще не спать, ты сильный. Но это неправильно. А правильно сделать так – сойти вот на берег. Там летний балаган, в нем сухая трава. Ночью надо спать, Аймаклау. Ночью нельзя спешить, ночью нельзя идти в нетерпении. Правильно – сейчас сойти на берег. Ложись, Аймаклау, к тебе сон придет. А завтра снова поплывешь быстро.

Лодки покачивались, деревянно перестукивались бортами. Тихие пучеглазые рыбы поднимались со дна, прислушивались к говорливым людям: один страшный, наказанный медведем, другой вовсе не нымылан – давно такого не видали.

Иван закаменел, пытаясь не крикнуть. Только кивал иногда. Верно, дескать, Экын. У каждого на реке своя песня. Объяснял Экыну, стараясь тоже неторопливо выговаривать слова. Вот верно ты говоришь. У каждого на реке своя песня. Например, он, Аймаклау, хорошо знает – у друга Айги тоже есть своя песня. Долгая, протяжная… И у шишиг друга Айги есть свои песни. Тоже долгие и протяжные, но каждую можно узнать издалека. Ты, Экын, не раз, наверное, слышал песню друга Айги, закаменело сказал. И совсем недавно мог слышать. Говорят, сшел Айга вниз по реке, а с ним сшла шишига Кенилля. У нее птичкин голос, она высоко поет. Так, Экын?

Экын, стесняясь, отворачивал в сторону драное медведем лицо, кивал неспешно.

Мир большой, бормотал. Олешек бегает, трава растет, волк зубы точит. Все к месту, все в свой час, торопиться не надо. Никому не надо торопиться, никому не надо ходить по реке в нетерпении, в страсти. Если вдруг бежишь в страсти и в нетерпении, значит жизнь спасаешь. Иначе быть не может. Ни человек, ни зверь не должны бежать по реке со страстью. «А ты сильно идешь, ты в нетерпении идешь, – укорил Ивана Экын. – Ты идешь со страстью».

И кивал неспешно: ступай в балаган, ложись на траву. Уйми сном нетерпение. Утром встанешь, голова ясная, по уму пойдешь. А сейчас ты в нетерпении, так нельзя. Сейчас ты дразнишь доброго бога Кутху. Сейчас ты дразнишь злобного бога Белюкая.

Реку высветило зарницей.

Природе некуда торопиться.

Склон горы крут, а камни на склоне торчат, не падают. Упадут только в свое время. Дерево подмыто, но стоит над рекой, потому как живет не в нетерпении, не в страсти. Тоже упадет, но в свое время. «А ты со страстью идешь, – повторил Экын. – Айга шел, пел песню без нетерпения. Шла Кенилля, мышеловка, тоже без нетерпения. Круглая очень, в себя вслушивается. Некоторое число дней назад шли здесь по реке, пели песню…»

Боясь, что рука сама схватится за нож, Иван оттолкнул лодку.

3

…вторые сутки не спал. Смирял себя, бил веслом, не давал векам смыкаться. Воспаленно всматривался: вот поворот, за поворотом островки, неширокая протока. Поистине шел в нетерпении, искал знаков – быстро иду! А зачем? Зачем с такой страстью? Если сшел Айга на нос Атвалык, все равно найду.

Оттого еще нетерпеливее бил по воде веслом.

Вдруг показалось, будто смутно стало в природе. Ничто вроде не движется, везде тишина, не качаются высокие берега, а с обрыва сами собой выпали в воду камни. Еще обратил внимание: в первый день, когда плыл к балаганам Айги, река текла чисто, мирно, видел под лодкой густые зеленые водоросли – целые подводные леса таинственно колыхались под лодкой. А тут, после ночи, вода помутнела, выгнулась, понесло по стрежню щепки, корье, траву, будто в верховьях прошли большие дожди…

Вспомнил басню Айги.

Касатки однажды резали в море кита, а кит ушел от них с ножом вместе. Потом означенный кит умер, выкинуло его на берег. Нымылане обрадовались, стали срезать с кита ремни вкусного жира и нашли в ките нож. Скоро узнали про то касатки и потребовали свой нож обратно, но нымылане не дали. Касатки рассердились и так сильно приступили к берегу, что вода замутилась, а некоторые утесы рухнули. Так что все знают: если вдруг мутнеет вода, это касатки идут требовать потерянный нож.

А почему замутилась вода?

Смирял себя. Догоню Айгу!

Думал: вот всю жизнь себя смиряю.

В сыром Санкт-Петербурхе смирял, в далекой Сибири смирял, на дальних островах, теперь на Камчатке себя смиряю.

Кенилля…

Вода быстрая, мутная.

Толкаясь веслом, вспомнил.

Год назад в снежных зарядах вышли к балаганам Айги.

В полуземлянке темно, дым, девки прятались под пологом, сильно боялись русских.

Айга тоже сперва боялся. Слышал много о русских, но сам этих русских никогда не видел. Сидел у очага, оглядывался робко, прикармливал небольшой огонь. Ветки смолистые – вспыхнут с треском, сразу все видно в полуземлянке, а в вое ветра снаружи прокатывается как бы далекий подземный гром, и всю полуземлянку тот гром колышет, как лодку на волне. Похабин с непривычки, совсем одурев от дыма и усталости, даже пытался выброситься из полуземлянки, только маиор вовремя крикнул: «Держи Похабина!»

Схватили.

Сказали: остынь.

Ничего не бойся. Это земля трясется.

В такой стране, Похабин, мы еще много чего услышим и увидим странного.

Крепись духом.

Терпи.