1

– Хамшарен! Пагаяро!

Похабин изумленно моргал и негромко ругался сразу на нескольких языках.

Крошечные оконца бани-полуземлянки, затянутые пленкой из сухих медвежьих кишок, слепо и мутно, будто бельмами, смотрели на курящуюся от тепла реку Уйулен. Горбатая крыша пленительно зеленела нежной травой и тоже курилась. В воздухе далеко пахло древесным дымком. Дым был легче пера, а может, даже еще легче, но звери на другом берегу реки все равно останавливались. Забывая дело, по которому шли, они твердо ставили лапы в жирную влажную землю, поворачивали мохнатые головы в сторону бани-полуземлянки, укрывшейся на подошве чудовищной, белой от снега горы, и принюхивались с любопытством, с осторожностью. Хорошо знали, что нымыланская полуземлянка пахнет берлогой. А тут запах странен, настораживал.

– Нала-коша! Илага-пылачиган!

Похабин сидел на ровдуге, на потертой оленьей шкуре, брошенной прямо в траву. На нем был распахнутый медвежий кафтан, наброшенный на голое распаренное тело. Сидел Похабин по-нымылански, так, что ноги под ним переплелись. Он изумленно моргал, в голове все смешалось от жара. Известное дело: баня парит, баня правит, баня все поправит, но только глупым нымыланам приходит в голову водить дружбу через баню; очень истово, даже очень и очень истово топил баню неукротимый маиор Саплин. Шагни вовнутрь, спирает дыхание. Как при входе в ад.

– Хамшарен!

Похабин сплюнул.

Подняв мокрую голову, с привычным изумлением, с привычной тоской уставился на ужасную по величине снежную гору.

Богатейшая страна Камчатка. И не только горами.

Летом на версту от берегов – вонь. Так много идет рыбы в реках, что лесной зверь брезгует ступать в воду, рыба сама выпирает себя из переполненного русла. А в море богатый зверь-сивуч. А на берегах – олешки. Нигде не жил так спокойно, так сытно Похабин, как на тихой камчатской реке Уйулен, под ужасной снежной горой, закрывшей собой полмира. А все одно – тоска.

Год прошел, как вышли к балаганам нымылана Айги неукротимый маиор Саплин, секретный дьяк Иван Крестинин и простой человек с пищалью в руках Федька Похабин, а трудно было привыкнуть, такой оказался край.

Айга, увидев Крестинина, изумленно вскинул над головой руки:

– Аймаклау!

Изумленно развел руками:

– Брыхтатын!

Такими словами хотел выказать свое большое удивление, даже немного страх. Вот, хотел выказать, пришел к балаганам из падающих снегов истинный брыхтатын – бородатый огненный человек, большой, жилистый, с огненным взором.

И даже не один.

Сразу три огненных человека.

Об огненных людях нымылане только слышали, это дальние нымылане изредка встречали их. Назывались огненные люди – русскими. Айга знал, что приходят они издалека. Наверное, дома у них все плохо, подумал Айга, увидев жилистого Крестинина и его спутников. Вот какой большой, вон какой сильный, вон какой бородатый брыхтатын, а видно, что у них там дома, где они живут, все плохо. Если бы хорошо жили, так далеко не ходили бы. Наверное, жирной оленины у них мало, подумал Айга, потому и идут к нам. И одновременно восхитился:

– Аймаклау! Большой!

Так и стали звать Ивана на тихой реке Уйулен, от дальних ее истоков до дальнего мыса Атвалык. Когда-то называли Пробиркой – за общую тихость и особенную бледность лица, которую пьющий человек может приобрести только в Санкт-Петербурхе, а теперь – Аймаклау!

К Айге с моря поднимались тяжело.

Питались мясом оленя, убившегося на их глазах, – сорвался с берегового обрыва. Дважды видели на берегах осенней реки камчадалов: один раз бабу в мужичьих штанах, в другой раз мужика в хоньбах – тоже как бы в штанах, но пришитых прямо к душегрейке. Бабу хотели схватить, но баба убежала. Хотели схватить мужика, чтобы показал дорогу к людям, и тоже не смогли. Мужик ловко прятался за деревьями, вскрикивал как леший, в руки не давался и некоторое время даже следовал за их байдарой по берегу. Правда, леса по берегам оказались такими густыми, что мужик в хоньбах отстал.

Байдару сбивало течением, на фоне высоких белых облаков плыли тучи, черные, как вода в омуте. Похабин сказал печально: «Помрем… Зима скоро…» Даже неукротимый маиор поежился: «Зима – подкоп под фортецию чувств… Отеческой аттенцией государя… Надо зимовье ставить…»

– Балаганы, – подсказал Иван.

– Нет, не балаганы, – упрямо возразил маиор. – Зимовье.

Без особого выражения, не усмехнувшись, Иван повторил:

– Говорю, балаганы.

Обернувшись, поняли, о чем говорит Иван. Увидели на берегу широкую травяную поляну, открытую на реку, а на поляне полуземлянку и несколько балаганов. Там же, на берегу, под шестами для вяления больших рыб стояло несколько камчадалов, в основном бабы. Лица круглые, посредственной ширины, а брови густые и широкие. Только у одного камчадала угадывалась борода, совсем узкая, жидкая, в отличие от островных куши, а волос на всех был черный. При первом взгляде чувствовалось, что вообще человеческий волос в этих местах густ, как в лошадиных хвостах, но на головах баб заплетено много косичек. Глядя на огненных людей, возникших на реке, камчадалы испуганно жались в кучку, но за оружие не хватались – только перекрикивались друг с другом с нелепым протяжением в голосах и с разными удивительными телодвижениями.

– Дикующие! – удивился Похабин и потянулся к пищали.

– Молчи, Похабин, и убери руку с пищали, – негромко предупредил Иван. – Сил у нас нет ссориться с дикующими. Если выстрелишь, некуда будет деться. Нам дружба нужна, Похабин, чтобы не одним зимовать в лесу. Сиди смирно, сделай приятное лицо и не пугай дикующих.

Оглаживая бороду, Иван первым, не торопясь, поднялся на берег.

Так же не торопясь, знаками показал Айге и его дочерям, что вот они на байдаре – совсем простые люди, а пришли с моря. Сильно жалел в тот момент, что нет рядом монстра якуцкого дьяка-фантаста Тюньки, тот умел говорить хоть с коряками, хоть с куши, хоть с камчадалами. Без дьяка-фантаста самим надо было учиться чужому языку, даже самому трудному. Понимали, что уйти с неизвестной реки без помощи проводников невозможно, а проводниками могли быть только дикующие. Позже, зимой, когда подружились с Айгой, с удивлением узнали, что Айга никуда не согласился бы их вести. Например, к корякам вести – убьют. Коряки всегда убивают русских. Да и вообще всех чужих убивают. Увидев чужого, сразу начинают орать всем горлом, сами себя пугаются и начинают драться. И к керекам вести нельзя. Кереки тоже всех чужих убивают. И к другим нымыланам, к таким, как он, Айга не мог вести. Так объяснил: и дальние и ближние нымылане пугливы, себя называют просто жителями, никуда далеко не ходят, а русских боятся, называют их – брыхтатын, огненными людьми. Он, Айга, и сам раньше от многих нымылан слышал, что у русских усы торчат, как у моржей, наконечники их копий длиной в локоть, не меньше, а глаза из железа – круглые и черные. А нымылане, они пугливы. Увидя таких страшных людей, от природной робости бросятся в реку и утонут… А вот если идти к чюхчам, доходчиво объяснил Айга, то уж лучше самим сразу броситься в реку. Чюхчи русских людьми никак не признают, считают их – хамшарен, собачьим отродьем. Увидев русского, немедленно стараются его убить…

Например, такое рассказывают.

Жила маленькая чюхочья девочка по имени Гынкныт.

Однажды сторонние люди, не чюхчи, собрались в шатре для благодарственного жертвоприношения. Они закрыли дымовое отверстие и стали петь. Некоторые весело пели – кеу, кеу, кеу, а другие совсем как лаяли – коон, коон, коон.

Услышав такое, хозяйка шатра, которая стояла снаружи, сказала чюхочьей девочке Гынкныт: «Посмотри туда. Зачем так поют?»

Девочка Гынкныт нашла маленькую щель и заглянула в шатер.

А в шатре людей уже не было. Там были только одни лающие собаки.

Тогда чюхчи избили их. Часть этих собак испугалась, убежала на запад, и там они сделались русскими. А некоторые остались просто собаками, чтобы чюхчи могли использовать их для езды.

Зимовали у Айги.

Сперва никому старались не попадать на глаза.

С самим Айгой подружились, подробно вызнали все известные пути к югу и к западу, в те места, где, по слухам, появляются русские. Вернуться к морю было, конечно, проще – спускайся да и спускайся вниз по реке, но что делать на море без большого припаса? Да и не уйдешь далеко на старой байдаре.

А хотелось уйти.

Иногда сильно хотелось.

Если бы не Иван…

«Хамшарен! – Похабин изумленно качал горячей всклоченной головой. – Ох, барин!»

Как только не уговаривали Ивана, что только не говорили, у него ответ был на все один: рано уходить! Еще не всех дикующих объясачили, не со всеми нымыланами свели дружбу, не осмотрели земли, что лежат вдоль реки! Еще даже не проверили необычный слух, что якобы на мысу Атвалык, чуть ли не у родимцев Айги, появился недавно странный человек – выплеснуло его из моря. Строг, бородат, говорит по-своему. Вдруг, думали, это кто-то из своих людей, которые ушли с острова Симусир второй байдарой? Или кто-то из людей с бусы, уведенной попом поганым Игнашкой?

– Сипанг! – изумленно ругался Похабин. – Нала-коша!

Если б не баба, давно ушли!

Моргнул изумленно.

Вот скоро вернется барин, сильно удивится переменам.

Месяц назад Иван оставил Похабина и маиора в самом простом балагане, а теперь на берегу стояло настоящее зимовье. Пусть тесная, пусть невысокая, но деревянная изба, а не какая-то сырая полуземлянка. Рубить начинали вместе, но довершили дело Похабин и маиор.

А еще больше, сплюнул Похабин, удивится барин другому.

Сойдет на берег, громко крикнет друга сердешного Айгу, а сердешного друга нет, сшел с родных мест друг сердешный и шишиг своих свел с собою. Ну ни одной не оставил шишиги и сам не остался!

А как зимовать без Айги?

Да никак.

Похабин изумленно моргнул.

Увидит барин, что остались на реке совсем одни, ни баб, ни Айги, сразу поймет – пора уходить. И не куда-нибудь, а к русским. Пора искать русских на юге или на западе. Не сидеть же всю жизнь среди дикующих! Ох, удивится барин, подумал Похабин, впадая в некоторое сомнение. Как это, дескать, сшел сердешный друг Айга? Как это свел куда-то своих шишиг? Как это свел куда-то меньшую Кенилля – белоголовку с белой прядкой в густых, черных, как сажа, волосах?

Кенилля…

Ужас как ловко выбегала из балагана.

Круглая, крепкая, выбегала из балагана, кричала высоким птичкиным голосом, заставляла Ивана вздрагивать. На маленького неукротимого маиора всегда смотрела с испугом, на рыжего Похабина с отвращением, плевалась, воздевала руки к небу, снова пряталась в балаган, нашептывала колдовство на рыбью голову, а потом убегала на речной остров, колдовала на острове над деревянным болваном. Сестрам-простыгам постоянно твердила (Похабин сам слышал), что русские, они как голодные чайки. На Ивана глядит жадно, а сама твердит, что русские, они-де всегда не сыты, всегда ищут пищу. Наша еда, олешки, сама на ногах ходит, наша еда, коренья, сама в земле растет, а у брыхтатын, у русских, нет ничего такого, поэтому у них глаза всегда голодные и всегда блестят.

Дивилась.

Люди – разные.

Ительмены, например, лживы, спесивы, много едят, много похваляются. Вот убьем всех, похваляются. Одулы, наоборот, простодушны. Увидят, что тебя комар мучает, из простого простодушия, пожалев, могут тебя убить. Им, к слову, старую собаку легче удавить, чем из урасы ее выгнать. А коряки, наоборот, жестоки. Те коряки совсем как чюхчи, только чюхчи еще жесточе. И русские умеют так смотреть на тебя, будто ты дерево или балаган.

А Иван другим казался.

Кенилля смотрела на Ивана особенно.

Думая так, Похабин изумленно чихнул. Вот край такой!

Ужасные горелые сопки под небо, снаружи покрыты снегом, а внутри, наверное, горячие – дымят, как старые очаги, иногда шум изнутри слышен, треск и будто сильными мехами раздувание, от чего дрожат все ближние места. Лопухи вымахивают в человечий рост, земля заросла травой-шеламайником, в которой, как в лесу, можно потеряться, вода в некоторых ручьях горяча, земля так дрожит, что падают самые крепкие балаганы. Чего ни коснись, все устроено богато, но как бы на короткое время, не навсегда, все как бы на скорую руку. Так бог Кутха работает. И камчадалы от такой его работы – пустобороды, узки плечами, легкомысленны нравом. И веры у них никакой – шаманят. Бьют в бубны, громко кричат. Обувь носят оленью, подошвы нерпичьи, в такой обуви можно долго плясать, а парки у них, зимние балахоны, из нерпичьей шкуры – рукава перехватывают узорами, подолы расшиты.

И всегда камчадалы как бы торопятся.

Даже когда ничего не делают, все равно как бы торопятся.

«Уга! Уга!» – кричат на собак, хотя можно и не кричать. К берегу подплывая, издалека обращают внимание: «Намкын толухтат!» Теплого дня, значит. И Кенилля, ведьма малая, белоголовка, мышеловка проклятая, тоже, как птичка, кричит по утрам: «Намкын! Намкын!» Вернется барин, сильно удивится, покачал головой Похабин. Может, сгоряча схватится за нож. Зачем, дескать, поторопился, зачем поспешил покинуть богатую знакомую реку, зачем сшел со знакомой реки сердешный друг Айга?

А мы так ответим:

«Дела у Айги».

И скажем прямо:

«Пора, Иван. Пора возвращаться в Россию!»

Барин, конечно, скрипнет зубами, но тогда скажет маиор:

«Ты не балуй, Иван. Сшел на нос Атвалык Айга, чтоб взглянуть на человека, будто вынесенного морем к его родимцам. Такова официя. А то вдруг русский? Сам знаешь, как трудно среди чужих одному».

Барин еще раз скрипнет зубами, но официя такова.

2

Похабин сплюнул.

Вот не сшел пока Айга.

Кричит пока по утрам птичкиным голосом белоголовка Кенилля.

А барин где-то плывет по реке. Месяц назад ушел навестить нымылана Кеку, большого умельца по охоте на красных лис, и вот все плывет, плывет – наверное, скоро вернется.

Не сшел пока Айга.

Задыхаясь, сидит в облаке жгучего пара, заполнившего баню-полуземлянку.

А в таком же облаке сидит перед Айгой маленький, но неукротимый маиор Саплин. Поддаст воды на раскаленные камни, ухнет, укорит Айгу:

– Как так? Сам прямой, а девок рожаешь с ногами круглыми, как колеса.

– То не я… – шипит Айга от жара, пряча хитрые глаза под ладони. – То бабы рожают…

– Ну да, бабы, – соглашается неукротимый маиор. – Ты бы, конечно, других родил!

Сидит Айга, отец шишиг, отец простыг, дикующих девок, прямой родимец ведьмы-белоголовки Кенилля, сидит в баньке напротив неукротимого маиора, задыхается от жары, потеет, жадно пожирает жирную пищу, совсем голый, как положено гостю, и неукротимый маиор перед ним – в чем мать родила, как принято среди нымыланов. Известно: решил свести дружбу с нымыланами, поступай как они. А они всегда так поступают.

Похабин сплюнул.

Кенилля, ведьма, нинвит, выглянула из недалекого отцовского балагана, сверкнула черным ведьминым глазом. Будто чувствует, что решают ее судьбу. Сглазила барина, к себе привязала, привязала к дикой земле, засыпанной горами, заросшей лесом, иссеченной многочисленными реками. И он, Похабин, застрял тут из-за ведьмы Кенилля, белоголовки дикующей. И неукротимый маиор Саплин. Бросили бы барина, одни ушли, да жалко – вместе проделали такой путь. Барин – русский, как бросишь?

Изумленно моргнул, отмахиваясь от ленивого комарья.

Слов нет, Камчатка не худший край. Болезней мало, болотной горячки вовсе нет, молнии, правда, часто бьют, но ведь не целят специально в человека. Березка в лесу плотная, черная, а все ж березка. И рябина есть, и черемха. Вся подошва черной горелой сопки – долгая, уходящая вдаль в дымку, поросла черемхой, березкой, упругим ольховником. А другая сторона сопки… Айга не раз говорил, что обратная сторона резко падает в море, такое большое, что даже с гор не видно никаких островов.

«Как не видно? – сердился маиор Саплин. – А те острова, с которых нас пригнало? Неужто и с гор не видно?»

«Ни одного, – уверенно отвечал Айга. – Совсем ни одного».

«А вот ножом ударю!» – сердился маиор.

Айга смеялся на такую шутку, покачивал круглой, как кочка, головой.

Переносица вся иссечена шрамами, будто рубили ее ножом, глаза влажные, черные. По простоте рассказывал все, что знал. Например, рассказывал: горелая сопка круто обрывается в море. Если от ее подножья идти на полночь морем, непременно наткнешься на чюхоч. Такого, правда, никто в здравом уме не делает. Да и спуститься к морю можно только по реке. Через гору тоже никто в здравом уме не ходит – нет там троп, одни болота-ржавцы да заросли стланика.

Ходят по рекам.

Реки на Камчатке как улицы в русском городе.

По берегам – брусника, шикша, жимолость. Встречается еще ягода, что крупней куриного яйца, а на вид зелена, а на вкус – настоящая малина. На деревьях, правда, пусто, никакого овоща нет. И хлеба нигде никакого нет. Ничего такого не произрастает.

Вот хорош край, а пустой.

Спрашивается, зачем такой край человеку?

Слушать шум волн, смотреть на белые снега, густо покрывшие горелую сопку? Следить за течением реки? Читать молитвы, среди ягод и грибов упав на колени? Нет, покачал головой Похабин, с нас хватит. Оторвем барина от ведьмы Кенилля, сведем в Якуцк. Оно понятно, вернувшись, барин будет сердиться, будет вскрикивать – куда, мол, сшел друг сердешный Айга? Куда, мол, свел белоголовку Кенилля?

А кто знает?

Известно, дикующим все равно куда идти, у них на всех сторонах родимцы да балаганы. Барин пошумит, пошумит, а потом согласится, не дурак – пора домой, пора в Россию. Поймет, что без ведьмы Кенилля нет на Камчатке никаких особенных дел.

– Аан гич!.. – диковинным голосом крикнула какая-то птица на реке. И Похабин от того крика очнулся, изумленно моргая, обернулся к баньке.

Из облака пара, как из взрыва, вывалился на ровдугу нагой и дымящийся маиор. Нижняя губа неукротимого маиора была неистово оттопырена, он хватал ртом воздух, серьга в оттопыренном ухе тряслась. Пластом упал на ровдугу, на губах запеклась пена, руки жирные, скользкие – он ими только что жир пластал. С отвращением оттер о траву руки. «Это как же так, Похабин? – пожаловался. – Это как ответить на эскапады? Айга вовсю дикует. Ест и ест, на него жар не действует, жир не действует. Он щерпы таз выхлебал, теперь жрет оленину. Подкоп ведет под фортецию чувств, и все щурится, всем доволен».

Спросил:

– Может, зарезать Айгу?

– Ты что! – перекрестился Похабин. – Нам так надо, чтоб Айга не умер, а сам мирно сшел с реки.

Махнул рукой:

– Угощай Айгу жиром. И пару поддавай больше. Совсем, маиор, не жалей жаркого пару.

Маиор, прищурясь, снова нырнул в жгучее жерло баньки.

Копя силы, Похабин раскинулся на ровдуге. Знал: в баньке темно, в баньке камни раскалены, жар плотен. Айга на полу – весь распотелый, в пятнах пепельных да багровых, рот набит жирной пищей, а маленький, жилистый, неукротимый маиор, скалясь, тоже весь голый, на коленях потчует гостя. В левой руке маиора ремень китового жира, накроил целый тазик таких ремней, в правой – нож. Не на утренний завтрак, не на фриштык зазвал дикующего. «На! – кричит с сердцем маиор. – Вот тебе надо все съесть! От души угощаю!» И, в рот Айге вложив, сколь можно, режет жир у самых губ гостя: «На, Айга! На!»

А иначе как?

Иначе нужного не добьешься.

Свести дружбу с Айгой предложил маиору Похабин.

Маиор сперва удивился:

«Без Ивана? Зачем?»

«Да для барина, – ухмыльнулся Похабин, почесывая пальцем заросшую рыжей бородой щеку. – Пока ходит по реке, мы по-местному сведем дружбу с Айгой. Сам знаешь, пока сидит здесь ведьма Кенилля, барин никуда не пойдет. А мы с Айгой сведем дружбу по-нымылански – с банькой, с жирной едой. Подарки дадим Айге. А за те подарки твердо потребуем – иди вниз, Айга! Иди к морю, друг сердешный! Сам говорил, что у моря сидят родимцы. И шишиг своих сведи к родимцам. Заодно узнаешь для нас, какого человека выметнуло морем на берег. Так и уйдет Айга со своими простыгами. А без ведьмы затоскует барин. Поймет, что не нужен больше никому».

Похабин вздохнул.

Ох, пора и ему нырять в баньку, гудящую от жара.

Вот вроде и отдышался, а все равно перед глазами марево.

Айга просто объяснял – это от тесноты духов. Айга так объяснял: у них, у нымылан, так много духов, что в солнечную погоду рябит в глазах. Когда плывут перед глазами темные пятна – это летают многие нымыланские духи. Они везде – и в болоте, и в лесу, и в воде. Они и на горе, и в озере, и в воздухе. Разве может быть пуст воздух? Разве может никого не быть в колоде гнилой? Разве можно смеяться над огнем? – в огне мириады духов, больше, чем звезд на небе. Везде духи! Не заручившись настоящей дружбой с Айгой, нечего и думать пробиться сквозь такие страшные сонмища – заворотят, собьют с пути, как лешие в русском лесу. Не заручившись дружбой с Айгой, нечего и думать просить его покинуть стойбище, увести шишиг, в крайнем случае хотя бы белоголовку.

Похабин ухмыльнулся: Айга, наверное, думает, что мы по глупости хотим свести с ним дружбу. Наверное, уже прикидывает, какой такой подарок попросят глупые брыхтатын, русские. Думает, наверное, что попросят русские олешка. Или двух. А может, даже трех олешков попросят недалекие русские, чтобы каждому вышло по одному.

А мы нет, ухмыльнулся Похабин. Мы совсем другое попросим.

Знал, если хочешь получить от нымылана что-то нужное – заручись его дружбой, заручись крепким его согласием. Зови выбранного нымылана в гости, веди в балаган, сажай в жаркую баню-полуземлянку. Вежливо говори: койон! Улыбайся вежливо: на пол садись, сюда! Вежливо говори: катваган, то есть садись на пол, садись сюда поудобней! И с гостем, раздевшись, берись за разное заранее приуготовленное кушанье, шумно потчуй гостя, шумно радуйся вместе с ним, веди беседу, не забывай обдавать водой раскаленные камни. Чем жарче банька, чем жирней пища, тем лучше. Потчуй гостя так, чтоб пот обильно стекал по лбу, чтоб пища сама садилась в желудок, а тело горячо обмякало от сытости и жара. Потчуй так, чтобы гость, сомлев, сам первый запросил свободы и воздуха, чтобы сам первый признал себя побежденным…

А сомлел гость – всё!

Сомлел гость – смело требуй желаемого.

Гость обязан отдать все, что ты у него попросишь. Хоть дочь родную. У них, у нымылан, такой закон. Собаки, меха, домашнее борошнишко, олешки, ягоды, переменные жены – все твое, на что укажешь. Ни один нымылан никогда не пойдет против обычаев.

Но, понятно, нужны отдарки…

Богатые отдарки Похабин и маиор приготовили заранее, чтобы Айга не надул губы, не почувствовал себя обиженным – русский ремень кожаный с выдавленным на нем рисунком, да две русские надломленные деревянные ложки с остатками цветной росписи, да немножко бисеру голубого. Вот Айга угорит, наестся жирной пищи, напьется тяжкого давежного вина, сдастся – потребует прохлады, воздуха, воли, тогда они, маиор и Похабин, стребуют с Айги подарок.

Айга сильно удивится, узнав, чего от него хотят. Всего-то увести к родимцам Кенилля? Всего-то шишигу, нинвит, ведьму, дочку глазастую, черную, с белой прядкой на голове, черной, как сажа, увести к родимцам? Не отдать навсегда или там на год или на два в переменные жены, а всего лишь увести к родимцам на берег моря? А на берегу посмотреть на человека, которого выметнуло волной на берег? Всего-то?

Айга удивится.

Глупые русские! Всего-то шишигу Кенилля увести к родимцам! Поднимет в изумлении брови, как бы не понимая:

– Ну?

Тогда Похабин повторит, не смущаясь. Дескать, ты, Айга, сам говорил: есть нос у моря под прозванием Атвалык, а на том носу живет твоя другая переменная жена. И еще ты говорил, Айга, на тот нос якобы выкинуло волной какого-то человека. Вот и пойди к своим родимцам с шишигами, проведи зиму у моря. Мы так желаем, Айга. Это твой нам подарок.

Сперва Айга из уважения как бы не поймет. Будет куражиться, будет нелепо чихать, щурясь на Солнце. Всем голосом, с клекотом, как известная водяная птица гусь, будет спрашивать – зачем идти так далеко? Я лучший другой подарок дам. Я вам жирного олешка дам. Я трех лисиц дам. Буду помогать на охоте. Балаган поставлю новый. А на нос Атвалык пошлем какую другую шишигу.

Тогда скажет неукротимый маиор:

– Молчи, Айга! Мы дружбу с тобой свели. Нарушать обычаи – зло. После шведа, может, главное. Веди белоголовку на нос Атвалык, пусть там кричит своим птичкиным голосом. Клянусь пушками, так будет лучше. Пусть поживет шишига среди родимцев. Принсипы, Айга, прежде всего! Никак нам нельзя, Айга, без принсипов!

Айга еще сильней удивится, но не станет переспрашивать, зачем надо идти на мыс Атвалык. Он даже не будет переспрашивать, зачем брать с собой Кенилля. Он только обрадуется – ну совсем глупые русские! Могли жирных олешков взять, могли быстрых собачек взять, могли лисиц взять, а вместо этого говорят – иди к родимцам!

Считать такое подарком!

Конечно, имени Кенилля никто во все время переговоров вслух не произнесет. Речь у нымылан о бабах всегда сторонняя, всегда как бы стороной, не впрямую. Они вообще не будут называть никаких имен. Издалека только, стороной, всякими такими далекими намеками. А то, не дай бог, подслушают злые духи. У нымыланов с этим строго.

3

Похабин вздрогнул.

Из пыхнувшей паром баньки, неукротимо охнув, вывалился, упал на вытертую ровдугу маиор. Мокрая борода неукротимого маиора сбилась на бок, мокрые волосы облепили лоб, глаза горели чернью и страстью.

– Угорел? – испугался Похабин.

– Айгу кормлю. Сильно ест Айга.

– А ты вина ему подливай! Вина давежного подливай!

– За вином и вышел, – жадно хватая губами воздух объяснил маиор. – Выпили все вино.

– Ты сам не пей, – напомнил Похабин, указывая на берестяную корчагу. – Здоровье разрушишь.

Не зря напоминал. Травное вино на Камчатке зовут давежным. Оно тяжкое, едкое, сердце нещадно давит. Кровь от него в жилах садится, чернеет, а все равно пьют такое вино, прислушаться чтоб к фантазиям. Напомнил:

– Ты Айге подливай чаще. Надо, чтобы Айга побольше пил. Жарко да пьяно, да жирной пищи по горло, тогда запросит Айга пощады.

Забрав корчагу, перекрестившись, распаренный маиор, как в жаркую печь, вновь нырнул под закрышку бани, стреляющую струйками пара. Но тут же выглянул:

– Похабин, Айга зовет!

– Свободы просит?

– Да нет, бодр дикующий. Тебя хочет видеть. Пускай, говорит, придет второй бородатый. Дружбу, говорит, желаю сразу свести с обоими.

– Зачем? Это нам отдарки удвоит.

– Молчи, Похабин! Иди, угоди дикующему.

Похабин с неохотой поднялся. Багровый, потный, нырнул под закрышку. Сразу полыхнуло в лицо огнем, обожгло влажным жаром. Еле выговорил – лицемерно, с укором:

– Не жарко в баньке у вас, маиор! Гостя холодом мучаешь, совсем захолодил гостя. Потчуешь плохо. Жиру, вина мало даешь.

И попросил:

– Поддай!

Вода шумно взорвалась на раскаленных камнях.

Айга, блаженно рыгнув, выкрикнул:

– Акхалалай!

Это он по-своему, по-нымылански выкрикнул: акхалалай – вот хорошо! По-своему дал понять: вот его, Айгу, голого небогатого человека, от всей души принимают! Брыхтатын, настоящие огненные люди принимают! Даже потер в волнении порубленную, всю в шрамах переносицу. Сидел на полу криво, вывалив на колени плотный, в пепельных и в красных пятнах живот. Уже несколько раз высвобождал переполненный желудок, но неукротимый маиор вновь и вновь, задыхаясь, выставлял перед ним тазик отварной рыбы и юколы, корни сараны и специальную сладкую травку, пластал на ремни в берестяном тазу нерпичий и китовый жир, подталкивал корчагу с вином – на, Айга, ешь! Тебе, Айга, ничего не жалко! Желаем с тобой свести настоящую дружбу по нымыланским обычаям! Видишь, как горячо встречаем, от души кормим.

– Ешь!

Глаза Айги, черные, влажные, полные понимания, вдруг обессмысливались, разрисованное диковинными узорами, испорченное шрамами на переносице лицо темнело, толстые губы неуклюже отвисали, но Айга себя пересиливал, пощады не просил, ел, пил, хитро жмурился – вот как хорошо, вот как горячо его, Айгу, встречают! Вот, взмахивал руками, как хорошо живем! Вот какое у нас состояние человеческое хорошее! Плевал в сторону полночи: там чюхчи, там враги. Сильно сердился: там чюхчи! Загорался, сердясь: чюхчи – обманные люди. Перед плаванием в море ветер в узелках покупают у шаманов. Развяжешь такой узелок, выпустишь ветер – плывешь. А не хочешь плыть, не развязываешь. Плевался: чюхчи совсем обманные люди. И всегда полны жесточи. Нымылана поймают, намотают на руки сухую бересту и жгут. А если в гости придешь, может, и угостят чем, зато потом скажут: «Ну, хватит! Убьем тебя!» Плевал в сторону юга: там ительмены, лжецы. Воровски приходят на тихую реку Уйулен, на тихую дресвяную реку, воровски уводят чужих зверей. Приходят на олешках, на лодках – батах. Почему приходят? Да плохо живут. Совсем как русские. Жили бы хорошо, никуда не ходили бы. Вот нымылане на реке Уйулен хорошо живут, они никуда не ходят.

Сытно отрыгивая, Айга делал глоток травного вина, со вкусом жевал ремень китового жира. Маиор быстро, а Похабин не торопясь, в жгучей полутьме баньки пихали под руку Айге другие жирные куски. На, Айга! Только для тебя! Хотим только с тобой дружить. Ешь, пей, мы тебе еще дадим. Мы тебе китового жиру дадим, жирной оленятины, травного вина…

Айга ел.

Айга пил.

Айга лукаво подмигивал неукротимому маиору и рыжему Похабину, объяснял на пальцах: вот всем известно, что любой якут за жирную кобылятину родную дочь отдаст, еще радоваться будет – всего-то там дочь отдал за жирную кобылятину! Вот всем известно, что любой чюхча за жирную собачку собственную ярангу отдаст, собственную байдару отдаст, еще радоваться будет – всего-то ярангу, всего-то там байдару отдал за жирную собачку! А нымылане, они другие. Они все готовы отдать, но только за дружбу!

Маиор неукротимо кивал: это верно, без принсипов нельзя! И рыжий Похабин кивал: это верно! Острым ножом отхватывал у самых губ ремень китового жира, пихал Айге в рот – ешь!

Влажные глаза Айги обессмысливались.

Иногда терял на минуту соображение, припадал к горячему полу баньки, но спохватывался, выпрямлялся, для душевной опоры неистово ругал главных врагов – чюхоч. У них, у чюхоч, ругал – очень плохое человеческое состояние. Будь у них хорошее человеческое состояние, чюхочи не ходили бы войной на тихих нымыланов. Серел от жары, в волнении тер израненную переносицу – очень не любил чюхчей, даже в баньке боялся чюхчей. Ну, плохой народ! Всегда приходят с оружием, отбирают олешков, уводят дочерей. У него пять дочерей, пять простыг, всех могут увести. Жалко. Он лучше смело встанет перед чюхчами и будет драться. Кая вычиган! Он не отдаст в полон Каналам, не отдаст в полон Кыгмач, не отдаст старшую Кайруч, не отдаст чюхчам черную Чекаву, не отдаст и младшую Кенилля – чистую, тоже черную, с белой прядкой в густых волосах.

Враговка твоя Каналам, беззлобно подумал Похабин, окуная горящее лицо в холодную воду, стоявшую в особом чане. Твою Каналам даже чюхчи боятся. Как и старшую. Не зря ее назвали Кайруч – колотье.

Ухмыльнулся, глядя на явственно сомлевающего Айгу.

Ты, ухмыльнулся, не чюхоч ругаешь, беззлобно подумал, ты нас ругаешь. Боишься, задружим с тобой сильно, возьмем все твое стадо, возьмем балаганы, возьмем собачек и дочерей. Это ты нас разжалобить хочешь, Айга, а мы к тебе просто с добром без всякой хитрости. Всего-то делов по горячей дружбе – взять ту меньшую шишигу, что по имени Кенилля, да и увести от греха по реке. И не куда-нибудь, а к родимцам.

А мы тоже уйдем. Тихо и спокойно. В сторону русских. Мы ведь тоже хотим к своим родимцам, Айга.

Моргнул изумленно, представив, как онемеет Айга, услышав, какой именно подарок потребуют от него. Небось, подумает – совсем глупые! Айга, он ведь чего угодно ждет, только не такой просьбы. Будет радоваться, будет думать – вот свел дружбу с глупыми русскими, а они ничего не взяли, зато теперь он отдарок возьмет большой.

– Акхалалай!

Айга обильно потел, шумно отрыгивал, шумно похвалялся.

Вот олешки у него! Вот собачки! Вот переменные жены, дочери! Вот, шумно похвалялся, большие балаганы у него. Очень чистые. Плевал презрительно в сторону полночи: там чюхчи – враги, людишки плохие, не знают чистоты! Ронял кусок жира на влажный земляной пол, поднимал, смахивал ладонью приставший сор, ел жадно – выказывал уважение. У чюхоч, ругался, все бабы нечистые, лиц никогда не моют. Иногда мочой моют. Даже волосы заплетут, все равно волосы висят на них как космы. И платье на чюхчах всегда несвежее, залосклое. Шумно ругал чюхоч, наклоняя блестящие от пота плечи, – у чюхоч всегда бедно. У них плохие дрова. Они очаг топят, а земля под очагом тает, дым стелется по мокрому полу. А у нымылан тепло, сухо, весь дым уходит в проушину полуземлянки. А для света нымыланы мох специальный жгут в жире. У нымылан так тепло, похвалялся Айга, что бабы в балаганах сидят нагие, пяткою только прикрыв срам. А узоры на теле нымылан, поводил Айга разрисованными плечами, как богатое платье.

Шумно похвалялся: нам, намыланам, лучше умереть, чем жить так плохо, как живут чюхчи! Махал рукой: дескать, хамшарен! Дескать, коэнем-коша! Дескать, илага-пылачиган! Бог Кутха, бог дикующих, поначалу так и создал чюхоч – собаками. Зря они говорят про русских всякое. Были собаками, потом самовольно переродились, теперь сами едят собачек.

– Сьешь жиру, Айга! – щедро потчевал неукротимый маиор. – Ты правильно говоришь, Айга. Чюхчи большое зло. После шведа, может, главное.

Вскрикивал с сердцем:

– Ешь, Айга!

– Акхалалай!

– Вот и хорошо, – истово радовался маиор. – Вот и славно. Я к тебе со всею отеческою аттенцией. Я, Айга, еще жирных ремней нарежу. И рыбу не жалей. Много ешь, Айга, сытно.

От сытости и жары глаза Айги совсем обессмысливались.

– Вот правильно говоришь, чисто живешь, богато, – издали заходил неукротимый маиор. – Балаган на реке имеешь, олешков на берегу. Опять же, шишиги у тебя, простыг много.

Айга оживал, улавливая смысл слов, вспоминал про дочерей, начинал озабоченно пересчитывать дочерей на пальцах: «Еннен… – пересчитывал. – Нинег… Ниокын… Ниакен… Мылленге…» Всего насчитал пять девок. Плюнул в сторону полночи: никогда нечистым чюхчам не достанутся его девки!

Это верно, истово подтверждал неукротимый маиор. Мы в том, Айга, тебе поможем. Мы тебя защитим. Отеческой аттенцией государя. У нас, Айга, огненный бой, ты видел. Выстрелишь, самый большой олешек на колени падает от испуга. На любой дистанции. А нымылане – друзья. Многие нами уже подведены под шерть, многие принесли присягу государю. А то раньше-то как? Все российские народы государю ясак платили, а нымылане – нет. Живут на государевой земле, промышляют государева зверя, с государем одним воздухом дышут, а ясак не платят. Нельзя без принсипов жить, Айга! Тоже подсчитывал на пальцах, сколько нымылан приведено к присяге. Потом показывал на пальцах – десять… двадцать… тридцать один! А к этим, показывал еще три пальца, еще трое. Зимой подвели их под шерть. Значит, всего тридцать четыре государевых нымылана. Например, проезжий Кека с двумя родимцами случайно заехал к Айге зимой, даже не знал, что у Айги живут русские. Сперва сильно испугался, потом привык. Дал клятву государю, что он и его родимцы пойдут под шерть. Вот к доброму нымылану Кеке и ушел неделю назад Крестинин, посмотреть, как живут родимцы…

4

Когда впервые ступили на берег, даже не знали – Камчатка ли перед ними?

Думали, может, снова какой остров или неведомая земля? Очень боялись зимы.

Все, что сохранилось в байдаре, – пищаль да небольшой припас к ней. Ну, какие-то случайные вещи. Маиор, например, парик потерял. Долго скучал, щупал руками маленькую голую голову.

Пошли на байдаре вверх по реке.

Однажды сладко и тревожно запахло дымом.

Сперва подумали, не без опаски, что, наверное, где-то рядом жилье, потом поняли – горит лес. Тяжело поднимались по тихой реке Уйулен. По деревьям, срубленным топором, видели – бывают здесь люди. По тем же деревьям видели, что зимой выпадает здесь много снегу – некоторые деревья срублены на высоте человеческого роста.

Шли вверх по реке.

На высоком берегу под огромной страшной горой впервые попали в снежный заряд. Весь мир внезапно залило ледяным молоком. «Смотри! – в беспамятстве пал на колени Иван, тыча холодной рукой в белую замять, в странные тени: – Это Тюнька! Это монстр дьяк-фантаст!»

«Ну? – удивился неукротимый маиор. – Что делает?»

«В зернь играет».

«Да с кем?»

«Наверно, со смертью».

«Наверно, – подтвердил неукротимый маиор, вглядываясь в снежные заряды. – Но так думаю, то не смерть…»

«А кто же?» – испуганно выдавил сквозь обледеневшую бороду Похабин, слышавший весь этот странный спор.

Маиор сурово ответил:

«Так думаю, что не дьяк это, а скорее государственный человек господин Чепесюк!..»

В снежной замяти, замерзая, каждый видел свое, но Господь не оставил русских – почти умирая, наткнулись на балаганы и полуземлянку Айги. Чужие собачки бились, бросались грызть страшных бородатых пришельцев. Айга девок попрятал, но страшных пришельцев принял. Обмыл раны. Согрел, накормил, выходил. Бывало, что призывал других нымыланов: приходите посмотреть на русских, на брыхтатын. Другие нымылане охотно приходили, стояли над русскими, как столбы, ковыряли пальцем в носу, – дивились. Неукротимый маиор в свою очередь клал крестное знамение, сипло объяснял: вот пришли защитить вас от врагов, пришли наладить связь с государем. Такова диспозиция. Сипло напоминал: без принсипов нельзя. Великий государь Петр Алексеевич денно и нощно думает о дикующих. Его отеческой аттенцией… Следует вам, нымылане, собирать для государя и казны российской мяхкую рухлядь… А вам за то будут подарки…

Дотянувшись до сумы, высыпал перед онемевшими нымыланами горстку сохранившегося бисера-одекуя.

Нымылане дивились: вот русские глупые! Соболь – зверек почти совсем ненужный, никто не станет есть мясо соболя, на хвосте такого зверька для крепости замешивают глину, идущую на горшки, а русские за стопку тех же соболиных шкурок дают несколько бисеринок, сверкающих, будто звезды!

Так сильно дивясь: а какие еще будут подарки? – шли под шерть, приносили государю клятву.

Тут было страшно.

Ударил страшно огненный бой, спугнул олешков, зверей, людей, может, даже рыбу спугнул в ручьях, но этого не видели. Каждый нымылан, робея, подходил к пищали. Неукротимый маиор, важно раздувая ноздри, сильно выпрямясь, строго указывал на пищальное дуло: вместо Креста и Евангелия брал присягу с простосердных. Доходчиво объяснял: ни одному отступнику не миновать пули. Подходящие к дулу клялись: «Инмокон кеим метынметик…» – что означало: «Правда, что я тебе не солгу…»

Собаки, услышав такое, выли.

Случайный проезжий Кека тоже пораженно произнес перед пищальным дулом: «Правда, что я тебе не солгу…» Но той же ночью тихо-тихо, прямо в ночь, уехал Кека на собачках вверх по реке Уйулен, разнося невероятные слухи о бородатых, но не курильцах, не куши, приплывших с моря, а вообще не островитянах. А еще всем рассказывал – есть у русских, у бородатых страшный огненный бой. Правда, непременно добавлял Кека, русские – глупые. За собольи никому не нужные шкурки дают волшебное – одекуй!

Месяц назад уплыл Иван к нымылану Кеке.

Уже многих нымылан узнал, но томило его любопытство. Как в детстве, в тундре, в сендухе, не унимался, все пытался понять – а там, за горой, что? А если спуститься вниз по тихой реке, что увидишь там? А если пойти за гору прямо на полночь, что встретишь на полночи? На лоскутах чистой бересты учинял чертежи.

Маиор сердился:

– Зачем ходить на полночь? Зачем спускаться по реке? Зачем лазать на гору? Разве Россия в той стороне?

– Она и в той, – твердо отвечал Иван. – Россия большая. Куда мы пришли, там и Россия. Так думаю, что, куда ни иди, непременно наткнешься на Россию.

И кивал:

– Вот сплаваю к нымылану Кеке, тогда будем думать.

– Пока сплаваешь, зима ляжет!

– А что нам зима? – отговаривался Крестинин, думая, наверное, о ведьме-белоголовке. – Что нам зима?

– Опять зимовать? – пугался Похабин.

А неукротимый маиор сердился:

– Смотри, уйдем без тебя!

– Куда ж без меня? – возражал Иван. – Куда ж без меня да без пищали? Вас сразу ительмены побьют. Или чюхчи возьмут в полон. Или коряки. Айга говорит, что коряки и ительмены уже встречались с русскими. Он говорит, что корякам и ительменам русские не понравились. А чюхчам русские давно не нравятся. – Обещал: – Я быстро вернусь. Только взгляну, как течет река, да взгляну на гору со стороны нымылана Кеки.

Добавлял значительно:

– Я свою официю помню…

Усмехался:

– Нас государь послал!

Так научился произносить слова, будто все упиралось в тайный приказ государя, а не в то, что он, Иван Крестинин, секретный дьяк, никак не хотел оставить Кенилля. Потому и вступили в сговор: в отсутствие Ивана решили свести дружбу с нымыланом Айгой. Пусть Айга отправит подальше свою ведьму-белоголовку, тогда ничто не станет удерживать Крестинина на реке Уйулен, тогда Крестинин сам потянется к русским.

5

Айга, обильно потея, жадно жевал жир, пересчитывал по пальцам шишиг, теперь, правда, по пальцам ног: «Еннен… Нинег… Ниокын… Ниакен… Мылленге…»

Все равно получалось пять.

Маиор покачал головой: «Много шишиг…»

Айга важно кивнул: «Это правда…»

И добавил: «Особенно Кенилля!»

Рыжий Похабин нахмурился.

Кенилля, правда, круглая, вохкая. Под взглядом барина Кенилля стала еще круглей. Она с каждым днем становится все круглее. Но ведь вовсе не главное дело ловить круглую шишигу на речных островках. Уж сильно хочется, так помни девку! Зачем из-за какой-то простыги сидеть на далекой от России реке? Вон у неукротимого маиора было три переменные жены, всех держал в денщиках, в сервитьерках, а все равно каждую оставил без раздумий.

– Чего это он?

Похабин уставился на Айгу.

Круглые плечи нымылана безвольно обвисли, и сам он покосился на сторону. Бормотал неразборчивое. Вот вроде как он, Айга, похваляется крепкой дружбой с глупыми русскими. Получается так, что вроде как он, Айга, теперь даже злым духам не дается. Злые духи прилетают к нему во сне, а он им не дается, потому что свел крепкую дружбу с русскими. Вот вроде разные духи пытаются уморить за то Айгу во сне. Иные приходят из моря, другие прилетают с горелой сопки. Одни большие, другие совсем малые. Бывают даже такие, что как бы опалились в огне – безрукие, копченые, обгорелые, даже такие, что об одном полубоке. Самые богатые, конечно, из моря – у них палатки из травы, что на дне моря растет…

– Сомлел! – обрадовался маиор. – Поддай, Похабин!

Похабин, шипя, даже чуть подвывая от жара, плеснул на раскаленные камни. Как от взрыва припал в испуге к земляному полу. Маиор, сидя на полу по-нымылански, отирал локтем пот и важно, очень одобрительно смотрел, как жестоко рвало Айгу. Дождавшись некоторого покоя, когда Айга на минуту застыл в неуверенности, маиор неукротимо сунул в рот гостя новый ремень белого китового жира:

– Потчуйся.

Айга слабо жевал, глаза подернулись пеплом.

– Акхалалай, – прошептал слабо. – Вот горячо, вот жарко угощаете.

– Да ты ешь!

– Акхалалай, – слабо отмахнулся Айга.

– Ну?.. – смягчаясь, спросил маиор, дивясь страшным отметинам на переносице Айги. – Дышать хочешь?..

– Дышать хочу, – наконец согласился Айга.

Слабо икнув, по-собачьему пополз под закрышку.

6

Втроем, нагие, жаром пышущие, устало упали на ровдугу.

Августовское солнце. Горелая сопка в полнеба. Вскрикнула птичка: зачем лежат на ровдуге голые люди? Может, умерли?

Но нет, сели, поджали под себя ноги.

– Вот, Айга, – сказал маиор важно, стараясь не выказать какого-то своего особенного интереса. – Вот ты говорил, Айга, что морской нос есть под именем Атвалык. И тот нос якобы населен. И там якобы есть у тебя некоторая переменная жена, чтобы тебе, кочуя на тот нос, никаких неудобств не чувствовать. И еще ты говорил, что вынесло на тот нос крепкого человека. У него даже борода растет. Говорил?

Айга слабо кивнул.

– Было у того человека имя?

Слабо кивнул: было, наверно. Он не помнит. Зачем ему чужое имя? У него своих шишиг сколько! Вот он слышал, что на человека, вынесенного из моря, долго смотрела шаманка. А потом нымылане плясали вокруг человека, вынесенного волной, шаманка собачку убила. Посадила убитую собачку на кол, мордой к горелой сопке – хотела лечить вынесенного.

– Вылечила?

Айга блаженно повел горячим нагим плечом: вот он, Айга, жив, вот он дышит… И тот человек, наверное, жив… Улыбался бессмысленно, озирая маиора с Похабиным. Вот он, Айга, с какими большими русскими дружбу свел…

Маиор искоса глянул на Похабина.

– Вот сходишь, Айга, на морской нос, – строго сказал Похабин. – Посмотришь на выметнутого морем человека, пальцем попробуешь – не русский ли? Если русский, нам пришлешь весточку.

Айга слабо икнул:

– Зачем сам не пойдешь?

– Нам в другую сторону, – махнул Похабин рукой. – Нам в Россию. Слышал, небось, государь ждет от нас известий. Думаю, от тех известий вам, нымыланам, выйдет облегчение.

И повторил строго:

– Пойдешь на нос Атвалык.

– А как не отпустят нымылане бородатого, вынесенного морем?

– Нам что за дело? Купи, – подсказал неукротимый маиор.

– А коль умер бородатый?

– Вот и узнаешь.

– А коль болен?

– Привезешь на собачках. По снегу и привезешь.

Айга сел раздумчиво, подставляя пышущее жаром тело легкому ветерку, покопался рукой в теплой влажной земле, выщипнул сочную травинку, вяло пожевал:

– Ну, когда привести?

Маиор переглянулся с Похабиным:

– А к самым сильным холодам.

– Я раньше приведу.

– Нет, нам раньше не надо. К самым сильным холодам приведи.

– Как один пойду?

– Зачем один? Не надо одному идти. У тебя шишиг много.

Айга задумался, начал что-то понимать:

– Ну, я Кыгмач возьму… Сильная… Трудно рождалась, зато сильная… Кыгмач возьму с собой…

Маиор нахмурился:

– Сильных в балагане оставь. Кто оставшимся шишигам помогать будет?

Что-то уже совсем почти понимая, Айга кивнул:

– Ну, Каналам возьму. Она враговка, ее людишки боятся…

– Зачем тебе враговка в пути?

– Тогда Кенилля возьму… – пытался угадать Айга.

И угадал.

– Вот возьми Кенилля, – в один голос сказали Похабин и неукротимый маиор. – В дороге такая нужней. И родимцев своих увидит у моря.

– И родимцев своих увидит у моря… – как эхо повторил Айга и потер пальцами страшную переносицу.

Глупые русские, подумал. Дают за никчемные шкурки бисер. Дружбу начав, к самому себе посылают в гости. А ведь с них отдарки потребуются. Подивился про себя: глупые. Сказал утвердительно:

– Акхалалай!

– Ишь, лает как песец, – неодобрительно отозвался маиор.

Его уже отпустил жар, он даже потянул на себя свою одежду:

– Не застудись, Похабин. Солнце греет, а край все равно чужой.

Переглянулись. Айга голый, разрисованный, подобрав одежду, весь нагой, пошатываясь, побрел в сторону балагана. По дороге Айгу рвало, он останавливался, икал, снова шел. Из балагана выглянула круглая голова в косичках. Крикнула что-то. Неукротимый маиор сплюнул: «Ведьма!» И попросил жалобно: «Похабин! Простой воды дай».