1

Туман снесло.

Из ничего, из белесой холодной мглы, из смутного влажного молчания постепенно выявились, выступили плоские, голые, ободранные всеми ветрами высокие береговые террасы, над которыми ужасным белым конусом возвышалась заснеженная, несмотря на лето, гора, занявшая, наверное, полмира. Обрубистые мысы, полузатопленные скальные отпрядыши, угловатые камни, убеленные пеной наката, казались ничем в сравнении с ужасной горой, но даже рыжий Похабин, всегда сильно боявшийся моря, понимал, что страшиться следует не ужасной снежной горы, пусть и занявшей собою полмира, а именно этих угловатых камней, жадно выглядывающих из пенных разворотов волн. Всадить каменные клыки в разбухшее дерево бусы! Выбросить тяжелое судно на вымет, на мель, на убитую полосу отлива! В щепы разнести бусу в черных водоворотах!

А гора, она что?

Стоит, покрытая снегом, никому не мешает.

Никто никогда не поднимался к ее ужасным белым снегам, да и не надо такого ни зверю, ни человеку. Вот тяжелую бусу раскачивает на длинной волне, захлестывает пеной, бьет ветром, – ей многое угрожает, только не гора. Ну, может, холоднее стало в тени горы, так иначе и не могло быть: тень горы оказалась такой широкой, что никто и не надеялся выйти из нее до сумерек. Монстр бывший якуцкий статистик дьяк-фантаст Тюнька, например, напряженно застыл на носу бусы рядом с молодыми казаками с Камчатки Щербаком и Уховым – готовился по первому знаку монаха брата Игнатия, жадно всматривающегося в берег, бросить за борт самодельный якорь, поскольку настоящий потеряли еще недели две назад. Нашили на дерево все найденные на борту чугунные сковороды, накрутили на дерево свинцовые полосы, предназначенные для разливки пуль – вот и якорь! Даст бог, выдержит, коли бросить в правильном месте.

Правильное место никак не находилось.

Шли так близко к резко очерченным берегам, что Иван, левой рукой обхватив мачту, явственно видел невдалеке манящую светлую полоску песка, но одновременно видел и страшную отпугивающую полосу пенных бурунов, преграждающих подход к берегу. Вал с засыпью шел вдоль берега, с голых каменных обрывов срывались белые, как молоко, пряди водопадов, будто какой-то местный идол наверху побил горшки с молоком. Обхватив рукой ствол мачты, заляпанный выцветающей зеленью плесени и бурыми налетами соли, Иван в оторопи и нетерпении, в самом величайшем, в самом невероятнейшем нетерпении вглядывался в берега, оглушенный жалобными воплями чаек.

Вот чьи берега?

Неужто сказочная Америка, повернувшаяся к Сибири?

Или, может, совсем безымянная земля, за которой, по слухам, сразу начинаются вечные льды, вон сколько снегу на горе? Или выход к Матмаю-острову, давно искомая Апония, край живой земли, за которым нет уже ничего, только одни волны?

Не знал, что думать.

Смотрел с нетерпением, с жадностью вглядывался в беспрерывную игру влажных радуг – некоторые самые высокие водопады рассеивало в воздухе, так высоки были обрывы. Вода не достигала земли, зато зажигала в воздухе широкие радуги. Всматривался до боли в глазах: а вдруг из-за водопадов выскочат на берег апонцы?! Смуглые, ростом малы, все одеты в роскошные халаты хирамоно, украшенные нелепыми нерусскими цветами, выскочат и начнут бегать по плоскому берегу, начнут робко вскрикивать – пагаяро! – и приседать приветственно, видя перед собой чужую бусу; а на щеках румянец, а лбы бледные.

В трех шагах от Крестинина на самом носу бусы в открытой поварне с особой кирпичной печью, еще не совсем разрушенной частыми бурями, но густо потрескавшейся, рыжий Похабин, тоже в некоторой оторопи, тоже с нетерпением оглядываясь на близкий берег, вздувал огонь. Кирпичная печь, по-морскому алаж, совсем отсырела, ее ни разу не зажигали весь последний штормовой месяц. Дым не хотел идти в железную трубу и густо выбивался через дверцу и щели. Похабин перхал и ругался. Боялся, наверное, что явившийся перед людьми остров исчезнет, как видение, – так уже случалось в пути.

Хмурый жилистый брат Игнатий, в черном куколе, в черной рясе, замер на правом борту, остро всматривался в каждый камень, выискивал взглядом проход к берегу, держа в напряжении ожидающих первого его знака Тюньку, Щербака и Ухова. Пришептывал про себя, но слышно:

– Славьте Господа, ибо Он благ, ибо вовек милость Его!.. Так да скажут избавленные Господом, которых избавил Он от руки врага…

Обычно брат Игнатий бормотал псалмы раздумчиво, с размышлениями, задумываясь над многими словами… И собрал от стран, от востока и запада, от севера и моря… А сейчас видно было, что нашептывает слова, может совсем не вдумываясь в них, почти машинально. И блуждали в пустыне по безлюдному пути, и не находили населенного города… Острым взглядом выслеживал каждый камень, вспарывающий пенную воду, не спускал глаз с пены, бьющейся вокруг угловатых камней. Смотрел так, будто вспомнить что-то пытался… Терпели голод и жажду, и душа их истаевала в них…

В море, в аду кромешном брат Игнатий разве что к чугунному господину Чепесюку не подступал с пением псалмов и с размышлениями… Но воззвали к Господу в скорби своей, и Он избавил их от бедствий их… В намертво врезанном в палубу специальном деревянном кресле господин Чепесюк дневал и ночевал. В специальном, только для него врезанном в палубу кресле провел многие недели, в течение которых бусу, по-апонски фуне, носило в бурях и в туманах. Никогда чугунный господин Чепесюк не покидал своего специального кресла, кутаясь в черный плащ, пугая казаков черным молчанием, упрямством и невыразимым терпением. О многом перешептывались казаки, поглядывая со стороны на такого чугунного человека. Вот, перешептывались, большой человек… Или, перешептывались, наоборот, может, виноват в чем, а потому посылан Усатым на край земли – не славы для, а для усмирения нрава… Но если даже и так, если для усмирения нрава, все равно знали, что перед чугунным господином Чепесюком везде и всегда трепетали даже воеводы…

– И повел их прямым путем, чтобы шли они к населенному городу… Да славят Господа за милость Его и за чудные дела Его для сынов человеческих!..

Иван зябко повел плечом.

– Они сидели во тьме и тени смертной, окованные скорбию и железом…

Зачем, брат Игнатий? – хотелось спросить Ивану. – Почему железом? Почему скорбию?

– И Он вывел их из тьмы и тени смертной, и спас их от бедствий…

Иван перекрестился.

– От всякой пищи отвращалась душа их, и они приближались ко вратам смерти…

– Да не гуди, монах, – не выдержал наконец Иван, не чувствуя никакой радости в словах брата Игнатия.

– Псалом есть тишина души, псалом есть раздаятель мира, – назидательно, не оборачиваясь, укорил Ивана монах. – Отправляющиеся на кораблях в море, производящие дела на больших водах, видят дела Господа и чудеса Его в пучине… Он речет, и восстает бурный ветер, и высоко поднимает волны его… Восходят до небес, нисходят до бездны; душа их истаевает в бедствии… Они кружатся и шатаются, как пьяные, и вся мудрость их исчезает…

– Где пристань, монах?

Не оборачиваясь, брат Игнатий уверенно ткнул кулаком в неширокий, но спокойный, вдруг открывшийся меж бурунов проход.

Впрямь увидели: неширокая речка задумчиво выпала с берега в море, мирно струилась по светлому камешнику, не по мяхкой земле. Весь берег здесь был песок и рассыпанный светлый камешник, и никакого лесу, никакой особенной травы, – только все камешник, камешник, и чистая речная вода, пусть неглубокая, но даже издали столь чистая, что хотелось черпать руками, и рыжие бамбуки, разбегающиеся вдоль подножья горы.

– Кто мудр, тот заметит сие и уразумеет милость Господа…

– Да не гуди, монах, – повторил Иван. – Птиц распугаешь.

Брат Игнатий не ответил. Он внимательно высматривал пенный путь. Он даже руку поднял, готовясь дать сигнал монстру бывшему якуцкому статистику Тюньке с молодыми казаками Щербаком и Уховым, вцепившимся в якорь, но все медлил, чего-то боялся… Черный куколь свалился с головы на плечо, темные волосы с сильно проступающей сединой растрепало ветром. Впрочем, это не смущало монаха: известно, что Господь не обижается на простоту. Казаки и гренадеры тоже столпились у бортов, пораженные: буса, выйдя из пенных струй, вдруг как бы повисла над невероятно призрачными и прозрачными подводными садами глубокой бухты. Кого-то от качки вырвало за борт, но и это не испоганило и не замутило прозрачной воды.

Прав монах.

Господь не бросил путешествующих.

Господь вывел полуразбитую, низко сидящую в воде бусу из сулоев, из мертвой зыби, из беспросветных густых туманов, из подлых тайных течений, неделями влачивших беспомощное судно неизвестно куда, и теперь они правда будто повисли над бездной – над призрачной морской мглой, казавшейся совсем другим миром. Глубоко, глубоко внизу отчетливо распускались медленные подводные леса водорослей. Наверное, там и рыбы ходили, но рыб не видели, так хотелось Господу.

Почувствовав внимательный взгляд Ивана, брат Игнатий поднял голову и полы подрясника, подоткнутые под широкий пояс, будто устыдясь, быстро одернул. В черных глазах промелькнула непонятная усмешка:

– Пагаяро!

Всклубился наконец над кирпичным алажем густой жирный дым, такой густой, такой неожиданный, будто его выдохнул из себя задохнувшийся этим же дымом Похабин. Как та гора на неизвестном высоком острове, что явился им как-то сквозь непогоду в кипящем море – высокая черная гора вся в чудовищном шлейфе удушающего черного дыма.

Какое-то время буря носила бусу вблизи страшного острова.

Ночью сквозь тьму и глухой туман прорывались ужасные огненные отблески, доходили, заглушая свирепый свист ветра и удары волн, странные звуки, как бы зловещее погромыхивание. Так перемещаются прибоем прибрежные подводные камни, или накатываются издалека громы. Казаки испугались, потом привыкли. Чего сделаешь, такая сторона. Да и сил не было шибко пугаться. Некоторые казаки даже уснули, только Иван и брат Игнатий, привязавшись из-за большой качки к мачте, пытливо всматривались в кромешную тьму, ловили глазами огненные сполохи. Как будто специально для них туман на время снесло, и совсем вблизи от бусы они увидели все тот же черный дым, стоявший над горой в лунном свете – как ужасная кривая метла. Плыть к такому острову страшно, а терять его в ночи и в тумане и того страшней. Какая никакая, а все же земля. Пусть огненная, пусть в дыму, пусть и трясет ее. Правда, казаки, которые не спали, вполголоса перешептывались – долго такая земля не может в море стоять. Такие огненные острова, шептались они, как грибы, стоят в море на тонких каменных ножках. Море сильней вздохнет, ветер сильнее дунет, и все – переламывается тонкая каменная ножка. Весь остров, вместе с жителями и лесами, с бесчисленными птицами и зверьем, идет ко дну. Жители, побарахтавшись, правда, всплывут потом, привыкли к такому, а все равно страх.

Буря, вынесшая бусу к неизвестному острову, сорвала руль, снесла снасть, все якорные канаты. Мачта, правда, уцелела, но парус тоже снесло. Умирая от качки, казаки полагались только на Провидение. Многие подолгу не могли встать, валялись, как безмолвные чурбаны, в мокрой каморке. Один только чугунный господин Чепесюк никогда не покидал специального деревянного кресла, сидел в нем чугунно под звездами и в тумане, может, видел что-то свое – видимое им в развале дикующих волн, в свисте ветра. Может, и к стихиям были у господина Чепесюка тайные поручения от Усатого, как знать?

Достигнув земли, вглядываясь в раскачивающееся перед глазами хмурое пространство моря, в крепкие каменные террасы, в счастливую радужную игру влажных радуг, теней и пены, Иван вдруг подумал: а если правда дошли? Совсем разные люди, ни один на другого не похож, – а вдруг дошли? И рыжий Похабин, мужик из беглых, и чугунный господин Чепесюк, погруженный в тайну, и крепкие гренадеры братья Агеевы, и казаки, взятые в Якуцке и на Камчатке, и монстр Тюнька, даже, наконец, Игнатий, оказавшийся человеком, хорошо знающим морское дело…

Неужто правда дошли?

Иван усмехнулся. Ну, если и дошли? Что с того?

Разве самолично вели Иван да монах бусу по морю? Разве знали, куда их несут неизвестные течения и ветры? Разве кто-нибудь на борту предполагал, где они находились вчера и где находятся сегодня? Разве кто-нибудь мог указать на маппе место, куда попали?

Кто сей, омрачающий Провидение словами без смысла?..

Гладкое морское существо сивуч, усатое, наглое, как Похабин, лениво раскачивалось на волне под бортом бусы, сложив серые ласты на такой же серой мокрой груди, и круглыми глазами с любопытством оглядывало русских. Наверное, никогда раньше не видело.

Вот куда попали? Куда пришли?

О Санкт-Петербурхе теперь Иван почти и не вспоминал.

От Якуцка к Алдану шли через безмолвные предзимние луга.

Стоял сентябрь, на бледную траву ночью густо падали заморозки. Совсем побелевшая от инея трава ломко шуршала под ногами, казаки зябко кутались в теплые овчины, ржали лошади. Впереди поднимался неприютный хребет, весь в белых снегах, как известью выпачкан, страшно чернели только провалы, да траурные лиственницы, да выцветшее небо, да еще черная вода в колее. «Там оставим кого-то», – перекрестился гренадер Пров Агеев, указывая на хребет. И оказался прав. В одной из расселин исчез, сорвавшись, испытанный гренадер Семен Паламошный. Никто никогда больше не видел Паламошного на этом свете, никто не слышал о нем и о его ложном провидческом даре.

Как не было человека.

С реки Алдан в больших трудах прошли к бурным верховьям Индигирки, большой собачьей реки. С названной Индигирки совершили ужасный переход на зимнюю Колыму с выходом через новый ужасный каменный хребет на еще более ужасный Анадырь; уже оттуда, из последних сил, двинулись по голодным местам к Пенжине. Только на Камчатке, на мысе Лопатка, спустясь на юг от Большерецкого острожка, наткнулись на березовую рощу.

Там и разбили лагерь.

Березовые деревья оказались столь велики, что бусу, по апонскому образцу, целиком построили из березы. Кто строгал дерево, кто пилил доски, сушил пеньку – работа двигалась споро. Правда, буса, спущенная наконец на воду, села так низко, будто наполнили ее тяжелым грузом. Иван удивился:

– Я сейчас взойду, и буса затонет подо мной.

– Совсем мокрое дерево, – мрачно подтвердил рыжий Похабин. При всей своей невыносимой храбрости Похабин боялся моря. – Захлестнет бусу первой волной.

И подвел итог:

– Буса не рыба, чтобы сидеть так низко!

Дьяк-фантаст Тюнька тоже удивился:

– Будет ли такая поворачиваться? Будет ли слушаться паруса и руля?

– Конечно не будет, – мрачно подтвердил Похабин.

И обернулся к Ивану:

– Как плыть, барин, на столь низком судне? Это ж рыба начнет прыгать прямо в алаж, морские звери начнут греться на палубе!

– Безопасно только такое судно, которое стоит у причала и определено на слом, – смиренно, но несколько противоречиво успокоил Похабина брат Игнатий, по якуцкому договору с Крестининым догнавший отряд на Камчатке и самолично командовавший постройкой бусы. Он-то знал, что буса будет надежной. Даже приняв большой груз и восемнадцать человек казаков, она ни на вершок больше не села в воде и на ходу оказалась устойчивой и послушной.

Зато не повезло с погодой.

От камчатского мыса Лопатка до первого курильского острова Шумчю рукой подать, однако главный кормщик монах брат Игнатий не сумел правильно рассчитать время: вышли в самый отлив, и чудовищная толчея сулоев сразу увлекла бусу в туман к зюйд-весту, как в сырой погреб, в нескончаемую череду белых, как молоко, волглых туманов.

«Неужто в море всегда так? – растерянно спрашивал рыжий Похабин, почти невидимый в тумане, а стоял ведь рядом с Иваном. – Неужто в море всегда темно и сыро, как в погребе? Неужто никогда не кончится плохая погода?»

«Молчи, – укорил брат Игнатий. – Святые отцы запрещают жаловаться на плохую погоду. Человеку свойственно согрешать, но не должно ему унывать и приходить в чрезмерное от того расстройство. Молчи, Похабин, не должен Господь знать, что ты на борту, – утопит».

Строго укорил.

Казаки прислушивались со страхом.

«Читай „Отче“, – довершил монах. – Все время читай „Отче“. Сия молитва дана людям самим Христом».

«Брат Игнатий, – позвал из мглы кто-то испуганным голосом. – А я? Кругом грешен… Как быть?»

«А лошадей крал?» – строго спросил монах.

«Лошадей не приходилось».

«Вот видишь, не во всем грешен, – успокоил брат Игнатий отчаявшегося. – Плавать – это как сидеть на пороховой бочке. Привыкай».

«Куда идем-то?»

Голос спрашивающего еще не смолк, а из тумана выявился пугающий черностью своей силуэт. Это господин Чепесюк молча привстал в кресле, напомнил о своем присутствии. Каждого сразу будто водой захлестнуло. Решили: не посмеет море принять такого чугунного господина, не посмеет поднять волну на тайного посланника самого Усатого.

Куда идем?..

Иван замечал, что монах брат Игнатий о многом, кажется, догадывается, многое видит насквозь. Не раз казалось Ивану, что брат Игнатий знает что-то и свое, тайное, не зря оказался столь сведущ в морском деле. На камчатском мысе Лопатка, у костра, разведенного рыжим Похабиным, как-то остановился за спиной Ивана. Иван, бросивший пить в Якуцке и жестоко навязавший то же казакам, сидел у костра уверенно. Плечи развернулись, глаза ясные. Никто не узнал бы в обветренном крепком человеке бледного Санкт-Петербурхского секретного дьяка – тихого, сильно пьющего. Одной рукой Иван разглаживал маппу, развернутую на коленях, другой прикрывал глаза от бьющего кострового света. Неизвестно, что увидел на маппе Ивана брат Игнатий, но нагнулся, задышал густо, не по-монашески:

– Чего это?

– А маппа, – просто ответил Иван.

– Как маппа? – не сразу дошло до монаха. – А что за край изображен на такой маппе?

– Много хочешь знать, монах, – неодобрительно покосился Иван.

Брат Игнатий как бы согласился с таким мнением, но ничуть от того не остыл:

– Где взята такая маппа?

– Сам вычертил, – не без гордости ответил Иван.

– Ну? Сам? – не поверил брат Игнатий. – Да неужто ходил в Апонию?

Ивана как обожгло. Схватился рукой за рясу, привлек к себе монаха, невольно почувствовав его силу, дохнул в лицо:

– Откуда знаешь?

– Об чем?

– Об Апонии.

Монах усмехнулся, освобождаясь:

– А где живем, сам подумай? На Камчатке! Здесь самый последний казак слышал об Апонии.

– А с чего взял, что на маппе Апония изображена?

– Так острова же… – смиренно заметил брат Игнатий, отводя в сторону черные, как уголь, глаза. – Я ж вижу, что одни острова изображены на твоей маппе. А Апония, говорят, остров. И лежит за многими островами…

Все же не вытерпел, повторил вопрос:

– Неужто правда бывал в тех краях?

Иван покачал головой.

– Тогда как мог начертить такое? – не отставал брат Игнатий. – Разве можно придумать то, чего никогда не видел?

Мрачный огонь в черных глазах монаха Ивану не понравился.

– Опомнись! – оборвал монаха. – Я человек государственный, секретный. Тебе, монах, не дозволено пытать меня. И вообще. Может, сам плавал?

– Плавал.

– Где?

– Да в разных местах… – неохотно объяснил брат Игнатий. – На Камчатке… И в море Пенжинском… Церковное добро переправлял на бусе. Умею работать с веслами, ставил паруса, держал руль, знаю компас и румбы…

И не вытерпел, не вытерпел, снова повторил вопрос:

– Неужто мы теперь пойдем в сторону Апонии?

– Молчи, дурак!

Иван быстро огляделся, но никто не прислушивался к их разговору.

– Молчу! Молчу! – брат Игнатий страшно оскалился, как в большой ненависти, даже глаза заледенели, но тут же оттаял, будто согретый изнутри радостью: – Совсем молчу.

– Зачем оказался на Камчатке?

Брат Игнатий загадочно сощурился:

– Даже растения путешествуют. Размножением. Здесь, смотришь, пророс малый корешок, а там отнесло ветром какое зерно в сторону, а там пробились сквозь песок еще какие ростки. Так одно дерево и отдаляется от другого, разрастается, распространяется густой лес, только не рассуждает о том. А живой человек, он способен и к путешествию, и к рассуждению. Это угодно Господу. Он позволил человеку ходить далеко и возвращаться обратно, чтобы всем остальным можно было рассказать об увиденном. Известно, что много святых людей внесло свою лепту в дело постижения далеких краев.

– И ты внести хочешь?

Монах переборол себя. Сказал со смирением:

– Как Он позволит.

2

До знака, поданного братом Игнатием, почти три часа несло бусу вдоль долгого берега. Неужели пронесет мимо? – гадали казаки. Неужели отбросит в море, а то разобьет на камнях? Не отходили от бортов. Вот вроде живы – а куда занесло? Выше всех торчала на носу бусы голова монстра бывшего якуцкого статистика. Вместо того чтобы повесить Тюньку, Иван, с согласия господина Чепесюка, забрал дьяка в море. Монстр работал как вол, радовался жизни, сильно дивился миру. Лет десять, считай, безвыездно провел в Якуцке. Оттого радовался и дивился еще сильнее.

Туман.

На зюйд и на вест под туманом лежала одна вода.

Ничего, кроме воды, и на ост тоже лежала одна вода.

Неизвестно, как обстояло дело к северу, но и там, наверное, то же.

Везде одно большое волнующееся пространство. Уже думали, что так и будет до самой смерти – только туман и вода.

И вдруг – остров.

А над островом – гора заснеженная.

А над вершиной горы белое тоненькое кольцо тумана.

Когда бусу поднесло ближе к берегу, белое кольцо вокруг заснеженной вершины обернулось еще одним. Ну а совсем вблизи повисли над вершиной, похожей на перевернутую воронку, одно в одном, уже три белых кольца. Одно вложено в другое, как разной величины баранки. Брат Игнатий кротко перекрестился:

– Даст бог, к добру.

А длинный Тюнька отчаянно крикнул с носа:

– Дикующие!

Сквозь чистый, бурей промытый воздух явственно увидели – на верхней террасе, наклонной, а потому открытой к морю, по темной траве перед легкими летними балаганами, дергаясь и шумя, взволнованно двигались две возбужденные толпы. Дикующие высоко подпрыгивали, воинственно шли друг на друга. В руках – луки, сабельки, может, ножи, того и гляди, перебьют друг друга, каждый в большом нетерпении перебирал коротенькими ногами. Правда, криков почти не слышали: накат, буруны, да скоро и течение вынесло бусу, низко сидящую в воде, за высокий мыс. Как специально скрыло бусу от глаз дикующих.

– Война у них? – удивился Иван.

Похабин кивнул согласно:

– Война.

Казаки помолчали, переглядываясь, только монах брат Игнатий смиренно возразил:

– Может, праздник какой?

И положил крестное знамение:

– Может, поклоняются каким деревянным болванам?

И подвел итог:

– Грех!

И предложил:

– Остров невелик, дикующих не должно быть много. Те, которых увидели, может, все и есть. Когда торкнемся в берег, первым делом надо исправить руль. А потом в море. Уже утром можем оказаться на той стороне острова. Половину людей оставим здесь, пусть пойдут пеши и объясачат дикующих. Перевал невысок, тропа видна даже отсюда. – Брат Игнатий смиренно кивнул в сторону заснеженного, заледенелого до голубизны пика. – Дикующие сильно удивятся и без бою дадут ясак. А встретимся на той стороне острова.

Повторил убежденно:

– Если с моря зайти, можно врасплох захватить плотбище дикующих, захватить все их байдары. А без байдар дикующие сразу успокоятся. А не успокоятся, так те наши люди, что пойдут пеши, выгонят дикующих к берегу прямо под нашу пушку. Один раз выпалим – они все поймут.

– А просто договориться? Дать подарки?

– К тому и клоню, – сурово сказал монах. – Один раз выпалим – сразу и договоримся. Они потом согласятся на любые подарки.

Иван негромко спросил:

– А не апонцы на острову, брат Игнатий?

Монах понимающе покачал головой:

– Не апонцы. Дикующие. Видишь, парки на них. Настоящие парки из птичьих шкурок. Я разглядел. Апонцы сроду не наденут такую одежду, сочтут за большой позор. Они, апонцы, носят шелка да дабиновые ткани. А это дикующие. Это, наверное, куши, так называют дальних курильцев. Еще их зовут мохнатыми. Говорят, бороды у них большие, как у русских старых бояр, и по всему телу густой волос. Я сам видел таких куши в одиннадцатом году. Приходили к родимцам на юг Камчатки.

– Почему ж не Апония? – не верил Иван. – Нас сколько времени все несло на юг?

– А может, не на юг? – ревниво возразил брат Игнатий. – Может, все время носило вокруг острова?

И кивнул убежденно:

– Это куши. Это мохнатые, не апонцы.

– Не торопись, брат Игнатий, – упрямо мотнул головой Иван. – Все поймем, когда побываем на берегу.

Не оборачиваясь, чувствовал тяжелый взгляд господина Чепесюка, по-прежнему кутающегося в черный плащ в своем деревянном кресле. Пытался понять, что думает обо всем происходящем господин Чепесюк, но господин Чепесюк ничем не выдавал своих мыслей.

То, чего так долго ждали, наконец произошло.

Буса мягко толкнулась в пески широкого низкого берега, недалеко за которым опять поднимались береговые террасы. Круглая бухта, заснеженная гора над миром. Пять человек казаков живо кинулись искать нужное дерево для руля, но монах их остановил:

– Нам нужное дерево там, за мысом. Здесь только бамбук растет.

Казаки неохотно остановились. К борту бусы без страха подплывали морские звери сивучи с любопытством.

– Вот жиру нам дадут, – жадно облизнулся Похабин. – Вот какие круглые!

Иван досадливо отмахнулся.

Прикидывал. Наверное, монах прав, надо разделиться на два отряда.

Еще в море обсуждали такой вариант. Обсуждали, даже когда совсем не верили, что кончится море. Послать на бусе десяток человек, восьмерых оставить на берегу. Сразу решил: сам на берегу останусь. Думать уже не мог о море. Возьмем две пищали, на борту оставим пушку-тюфяк. На той стороне острова каждому найдется работа – веками дикующие не платили ясак, сильно задолжали Усатому. Оглядывая с берега заснеженную гору, отметил: узкая тропа через плечо горы идет набитая, четкая, вьется изощренно, не теряется ни в стланике, ни на осыпях. Сразу видно, что натоптана человеком, животное не ищет хитрых путей.

Торопясь, радуясь земле под ногами, казаки, по пояс в холодной воде, вынесли на берег необходимые снаряжение и припасы, бросили мешки на песок, в траву, жадно вдыхая теплый острый запах пыльцы, осыпающейся с коленчатых бамбуков, покрывших, как густая щетка, все подходы к обрывам. Под сапогами сминались, шуршали бурые валы, наметенные морем, – морская трава. Тревожно и сладко пахло рыжим бамбуком, песком, раздавленными ракушками, гниющей морской травой.

Переглядывались тревожно.

И не зря.

Не успели разбить лагерь, как свистнула в воздухе стрела.

Из травы на одно мгновение поднялся в небольшой рост маленький человек, как выпрыгнул. Действительно, дикующий, – в птичьей парке, кое-где даже перо не снято, в руках лук туго натянут, – наверное, натянул лук, еще прячась в траве.

– А вот тя! – страшно крикнул Похабин.

Дикующий заробел, стрела свистнула без цели, а сам дикующий так же быстро, как выпрыгнул, впрыгнул в траву, будто его в землю втянуло.

– Тюнька! – приказал Иван. – Приведи стрелка.

– Так убежал, наверное.

– Там некуда убежать. Видишь, непропуск, обрывы прижимаются к высокой воде. Чтобы убежать, надо дождаться отлива или подняться на крутой обрыв, а как поднимешься?

Строго предупредил:

– Смотри, Тюнька! Живым приведи стрелка! Если даже спорить начнет, не бей. А если баба окажется… Ох, смотри у меня, Тюнька!

И случайно перехватил странный взгляд господина Чепесюка, будто тот в чем-то одобрил его решение.

Кивнул монаху:

– Пойдешь на бусе, брат Игнатий.

Брат Игнатий тоже кивнул. Смиренно, но так, будто ни минуты не сомневался, что пойдет именно на бусе.

– А руль? – спросил Похабин, становясь близко к Крестинину.

– Здесь нет нужного дерева, – опять указал монах. – Зато за ближним мысом, который прошли, растет целая рощица. Там вырежем новый руль. А ждать вас будем на той стороне острова.

Иван глянул на господина Чепесюка, но в тусклых глазах чугунного человека ничего не отразилось.

– Похабин, – приказал Иван. – Тоже пойдешь на бусе.

– Да я… – испугался Похабин.

– Пойдешь на бусе, – твердо повторил Иван. – Рядом с монахом.

И понизил голос, чтобы никто не слышал:

– Тебе доверяю. Следи за монахом в три глаза.

– Где ж взять третий?

– Понадобится – найдешь.

На берегу остались семь человек.

Младший брат Агеев – Пров, гренадер Потап Маслов, конечно, господин Чепесюк, без слов давший понять о своем на то согласии, монстр бывший якуцкий статистик дьяк-фантаст Тюнька и казаки из молодых Щербак и Ухов.

Восьмым остался сам Крестинин.

Казаки послушно оттолкнули бусу от берега.

Рядом с черным монахом стоял на борту хмурый Похабин. Сердился, наверное, что не успел вдоволь почувствовать твердь земли, но все равно некоторая хитрость угадывалась в хмурых глазах, как тогда в Якуцке, когда Иван отправил Похабина в съезжую, чтоб всыпали ему плетей: днем раньше Похабин в пьяном кураже пропил запасные курки к казенной пищали. Узнав, что идет он на порку, Похабин жалостно попросил:

«Пусть Тюнька пойдет со мной».

«Зачем?»

«А как вернусь? Поротый ходит плохо».

Иван разрешил. Поздно вечером рыжий Похабин притащил на себе монстра якуцкого статистика Тюньку. Аккуратно положил на пол. «Как? – удивился Иван. – Тюньку пороли?.. – И принюхался: – Пьян Тюнька?..»

«Ага… – бессмысленно лопотал Похабин, тоже крепко выпивший, но не поротый. – Совсем пьян… И пороли фантаста… – Успокаивал: – Да пороть, барин, – это лучше, чем головой в петлю… Вот и пороли… А то как? Казака не бить – шкуру губить, барин… Я Тюньке целую денежку дал. Падок на деньги якуцкий монстр…»

«Денежку? Какую денежку? Почему сам не бит?»

Похабин бессмысленно пожимал плечами: «Какая разница, барин, кому ложиться под плеть?.. Мы с Тюнькой теперь как братья… Тюнька сам так захотел… Его тебе все равно вешать… Говорит, не дам тебя пороть, Похабин, ты хороший товарищ, пусть, сказал, меня выпорют… Вот и выпороли… А я, барин, его за то в кабак снес… Устинов к Тюньке со всем уважением… А Тюнька монстр, монстр, он пил, лежа на животе…»

«А ты?»

«А я чего?.. Там, в кабаке, люди гостиной сотни сидели… Совсем дурной народ, барин. Резались в винт, козыряли в три очка. Ну, и я с ними… С выкупом, с присыпкой, с пересадкой, с гвоздем, и с ефиопом, и с треугольником, и по тысячной, и даже по четвертой части копейки… Аж в глазах рябит…»

Крестинин взбесился:

«Руки отрублю!»

«Так чего ж, барин… Я готов… Вот мои руки… – бессмысленно лопотал Похабин, действительно выкладывая на стол руки. – Только потом жалеть будешь… Тебя совесть загрызет… Я ж, барин, только при тебе очеловечиваюсь… А Тюньке что?.. Он монстр, он вроде дикующего… Мы, наверное, не поведем его далеко, повесим…»

Пагаяро!

– Прощай, Похабин! – крикнул с берега Тюнька. – Запишу тебя в поминальник!

– Пошел, дурак!

– За умом не гонюсь, счастье было б.

Бусу быстро подхватило течением. Черный монах стоял на носу, как черное изваяние. Что-то тревожное тронуло сердце Ивана. Впервые оставались одни на чужой земле. Провожая бусу взглядом, прижался щекой к живому деревцу. Вот стоит малое, ростом с небольшого человека, ниже Ивана, ниже Тюньки, а лет ему, наверное, двести. Нисколько не меньше. Изверчено ветрами, изрублено песком, как господин Чепесюк саблями, со всех сторон обомшело, ветви вывернуты, как руки пытаемого на дыбе, а стоит, верит во что-то…

– Пушечку-тюфяк надо было оставить, – умно протянул Тюнька.

– Монаху тюфяк нужнее, – возразил кто-то. – Монах подойдет к берегу, шаркнет по дикующим важным зарядом дроби, они и полягут. А то запулит малым ядром по балагану – так даже интереснее. А нам что? На себе ее тащить?

– Тюнька! – нехорошо удивился Иван. – Ты еще здесь? Где дикий стрелок?

– Дак сам сказал, не деться ему никуда.

– А если он со страху умрет в кустах? Тащи дикующего! Пусть посидит у костра, дружить будем. – И ткнул Тюньку кулаком. – Не забывай, что ты самого государя прогневил, Тюнька. Тащи дикующего, чтобы жив был и ничем не огорчен. Ничего ему не сломай, ни одной косточки. Он, может, поведет нас через остров самым коротким путем, может, укажет богатых родимцев. И вот еще что…

– Ну? – вытянулся Тюнька.

– Сильно наслышан о твоем хвастовстве, Тюнька. Наслышан, что с кереками, мол, умеешь болтать на птичьем керекском языке. И с коряками будто, и с камчадалами. Сейчас проверим. Бойся, если соврал!

– Не соврал. Со всеми могу помаленьку.

– А с курильцами?

– А чего ж? Смогу и с курильцами, наверное. Они же общаются с камчадалами, имеют общие слова.

– А с апонцами? – насмешливо спросил Крестинин.

– С апонцами, наверное, не смогу.

– А скажи, как ты речь одну от другой отличаешь? Ну вот, к примеру, одно говорит камчадал, а мохнатый – другое. Как отличишь?

– А чего ж? Это ж просто, – усмехнулся дьяк-фантаст. – Кереки, к примеру, они как птицы. Они клекочут, шумят. А у камчадалов речь тихая, плавная, они говорят приятно, свободно, у них слова короткие, вместо р всегда произносят ж. Не корж, к примеру, а кожж. Чего не понять? А керек, тот важно стучит себя в грудь, всегда говорит – мы! – а получается у него – муру. Чего не понять? А если слово «муру» захочет сказать камчадал, то у него известно, как получится, – мужу. Чувствуешь? Совсем просто. Наверное, и у куши так.

Отговорив, Тюнька неохотно поманил за собой молодого казака Щербака и гренадера Потапа Маслова. Втроем сторожко двинулись к опасному месту, где спрятался мохнатый. Скрадывали расстояние под печальные стоны чаек, под шуршание холодных волн на песке. Морской зверь сивуч охотно зарыдал за бурунами, пав в воде на спину. Конечно, веселее зарыдал, чем белые чайки, а все равно жалобно. Вот зачем зверю жаловаться? – подумал Крестинин. Зачем жаловаться птицам? Рыбам? Дом зверя в воде, и рыба живет в воде, и там их морские родимцы. А у птиц дом на скалах. Это мне, секретному дьяку, сироте, есть на что жаловаться. Это у меня дом далеко, в России. Считай, что и дома нет, так далеко. Где вообще Россия?

Голубовато, таинственно отсвечивало, отбрасывало блики море.

Жадно принюхался. Вот Солнце, отлив. От костра ни на что не похоже тянет попавшей в хворост морской травой. На откосах бамбук – рыжее, коленчатое растение. Такое раньше видел в Санкт-Петербурхе в Мокрушиной слободе – на халате вдовы, который халат достался от Волотьки Атласова, а Волотька Атласов, найдя Камчатку, был загублен неким вором Козырем, чьи бумаги, в свою очередь, его, секретного дьяка Ивана Крестинина, завели на Камчатку, и так далее…

Огляделся. Понял вдруг, что сердце точит.

Ясно до мучительности, до сладкого сосания в сердце вспомнил опрятный домик доброй соломенной вдовы Саплиной. Маленькие окошки заперты ставнями, но добрая вдова уже поднялась, накинула на плечи халат с нерусскими невиданными растениями, глянула синенькими глазами в окно – собрались ли во дворе клюшницы, не бьет ли падучая тетю Нютю? Прикрикнула, наверное, ангельская душа, для порядка на сонную сенную девку Нюшку, вздохнув, вспомнила Ванюшу, голубчика, да перекрестилась на чикающие да пощелкивающие образа во здравие неукротимого маиора. Кольнуло, вспомнил – в валенке за печкой, уезжая, оставил неполный шкалик. Нюшка, дура, нашла, наверное.

Ах, добрая вдова.

Ах, широкая, бочонком, парчовая юбка.

Ах, вздохнул, веселый богатый домашний стол.

Осетрина в посуде, всякие вкусные пироги, закуски, капуста кислая с сельдями, и щука под чесноком, не простая, а живопросольная, и русские зайцы в рассоле, и грудь баранья верченая с шафраном, и голова свиная под чесноком, и всякий потрох лебяжий! Ах, стопки серебряные, витые чернью!

Огляделся изумленно.

Как так? Он, дьяк простой, только мечтавший о чем-то особенном, тихо воспитывавшийся в доме доброй соломенной вдовы и любивший путешествовать по маппам и кабакам, вдруг так ужасно далеко зашел! Вон гора неизвестная, покрыта вечным снегом и с черными подпалинами по склону. Вон море, а на море звери морские гладкие, чайки. Ох, далеко зашли! Никакой русский не ходил так далеко! Наверное, даже Волотька Атласов!

Подумал не без гордости: бес Ваньку не обманет. У Ваньки на всякого беса есть молитва. Но тут же оборвал себя: ой, не гордись, Иван! Гордость, она тоже от беса. Дошел или не дошел куда – это дело второе. Если б, может, не чугунный господин Чепесюк, если б не рыжий Похабин, никогда не увидел бы ни Якуцка, ни Камчатки, и уж, конечно, загадочных островов. Давно истлел бы в глухих российских лесах.

3

С сомнением, но внимательно озирал Иван вечереющие берега, прислушивался к негромким голосам уставших казаков. Господин Чепесюк стоял в стороне от костра, не подавая голоса, на ужин съел кусок птицы, отваренный в простой воде. Как всегда, думал о чем-то, вызывая короткие, как бы случайные, взгляды казаков. Все ждали, а вдруг скажет что-нибудь господин Чепесюк наконец? Вдруг объяснит новую землю? И конечно, как всегда, ждали, не проговорится ли, не выдаст ли – зачем они здесь? С каким ужасным приказом?

Тишина.

Темная вечерняя тишина.

Устали, подумал Иван. Несколько недель шли во мгле, в тумане. В тесном помещении бусы не продохнуть, от качки половина казаков лежала пластом, а больше всего рыжий Похабин. Зато монстр Тюнька, как монах и сам Иван, оказался крепкий: по своей воле ухаживал за больными и падшими духом, вел долгие разговоры с Похабиным. «А и жизнь похожа на море», – умно и тяжело жаловался Похабин, отплевываясь в горшок, вовремя подставленный Тюнькой. «Да почему?» – недоумевал дьяк. «Откуда ж мне знать? Я не филозоф», – умно отвечал бледный Похабин, после чего, собственно, разговор заканчивался.

Однажды ночью порывом ветра сдернуло с моря сырой туман, и перед измученными казаками открылось невероятное звездное небо с Большой Медведицей, к удивлению непривычно лежащей совсем по краю горизонта, как перевернутый пустой ковш. Пораженный таким зрелищем монстр Тюнька, расчувствовавшись, высказал Ивану самый главный, самый тайный грех своей жизни. Оказывается, он действительно служил когда-то военным писарем. Стоял с полком под Москвой, но служил плохо, поскольку постоянно употреблял ржаное винцо. Понятно, вследствие этого часто попадал на гауптвахту. Это Тюньку утомляло. Однажды в праздник, сидя под караулом, всерьез задумался: а зачем все так? зачем ему такие муки? зачем все люди гуляют, а он, несчастный писарь Тюнька, все свободное время теряет на гауптвахте, не имея ни денег в кармане, ни веселия в сердце? Может, бежать куда?

Сразу возник вопрос: если бежать, то куда? а убежав, где прятаться? а спрятавшись, на что жить? – ведь в беглом состоянии денег у Тюньки вовсе не должно было прибавиться, даже наоборот, правильно считал он, денег у него станет меньше.

К тому же станут его ловить.

Ох, подумал Тюнька, хоть к дьяволу обращайся. С тем и уснул.

А во сне предстали пред Тюнькой три мелких прельстительных беса. Все трое в человеческом облике, простые, веселые, одеты в солдатское платье, но хвосты, конечно, наружу. «Ты, Тюнька, не дурак, – весело сказали, – ты, Тюнька, умный, ты глубоко смотришь. Вот выдай нам, Тюнька, своеручное специальное письмо, а мы тебе принесем деньги».

Обрадовавшись до глупости, писарь Тюнька, отсидев под караулом, уединился в пустой баньке, напустил в пузырек крови из собственного мизинца и кровью написал на листке следующее: «Аз, раб Божий, Тюнька, враз отрицаюся от Бога, и неба, и земли, и святые Божия веры, и соборныя Божия церкви и не хощу более нарицаться христианином, для чего предаюсь во услужение диаволу и буду его волю творить, в чем письмо мое своеручное».

Еще кое-что добавил, а потом бросил письмо в омут при старой мельнице, – считай, прямо в руки бесам. Но почему-то бесы в первую ночь не явились. А не явились они и во вторую ночь.

Тогда Тюнька вновь написал письмо.

С тем письмом не менее десяти раз ходил он в разные пустынные места, там читал письмо вслух, лично и громко призывал к себе Люцыпера. Призывая Люцыпера, громко требовал у него богатства и воли, но дьявол не явился к Тюньке. Зато ночью сквозь игру пьяных фантазий донесся до Тюньки строгий глас свыше: «Обратись, дурак, и помилует тя!»

Тюнька так испугался, что даже не решился пойти на исповедь.

Всего боясь, ни на что более не оглядываясь, побежал в сторону Сибири, пока не остановился в Якуцке. Как человек грамотный, начал новую жизнь. А беглый он или нет, почему-то никто в Якуцке не спросил Тюньку…

Иван обернулся к морю.

Горбатый мыс, похожий на скелет кита, падал в море, весь изъеденный водой и ветрами. Кое-где мыс превратился в подобие каменного моста, грузно обвисшего на тяжелых, источенных водою быках. Далеко в море, там, где мыс ножом входил в кипень двух прибрежных течений, прыгали, как кипящая вода в котле, буруны. Буса на малом сшитом из одежд парусе давно миновала мыс и ушла за его очертания.

Смотрел, дивясь: куда попали?

Скальные нагромождения, обрывы, коленчатое растение бамбук, грозной щетиной утыкавшее склоны, одинокие голые скалы над водой – кекуры, отпрядыши, и совсем близко, прямо над головой, нависает отвесная каменная стена – будто гора провалилась, образовав бухту, везде густо усеянную камнями.

Вот какая земля? Чья? Может, правда, прибило к Апонии? Может, за бамбуками на тихих полянах апонцы с румянцем на круглых щеках кормят с рук благородных оленей? Может, рядом во внутреннем, никому не известном средиземном апонском море, обсаженном кривыми сосенками, плавают бусы с робкими девушками?

Кто знает?

Так долго носило бусу в бурях и в туманах, что, может, в редкие минуты ясности кто-то видел русских в море и донес апонцам, а апонцы теперь, дождавшись их прихода, выгнали на склоны подвластных дикующих делать для устрашения военные артикулы? Может, за тем поворотом лежит веселый каменный город? Может, робкие апонцы, подвязав на затылке длинные волосы, бегут сейчас к медным пушечкам, готовясь залпом отметить появление русской бусы? Может, внимательно поглядывают на черную фигуру монаха?..

Стоял, смотрел на игру сивучей.

В плавание много чего насмотрелся, много чего наслушался.

Одни казаки рассказывали о горной птице, живущей на реке Индигирке. Будто летает та птица даже в самый сильный мороз. Так сильно машет большими крылами, что теплом движений плавит затвердевший от хлада воздух. Другие рассказывали о большом красном черве. Кто-то из казаков, воюя на севере с чюхчами, якобы видел такого червя. Он может напасть из засады на целого оленя и убить его, сжав в кольцах. Красный червь проглатывает жертву целиком, потому как нет у него зубов. А потом долго спит. И крепко. Если наткнешься на спящего красного червя, никак не разбудишь такого червя, так крепко спит. Хоть руби червя на части, не просыпается.

Дивен мир.

Чувствуя мысли Ивана, гладкие морские звери сивучи, воротя усатые морды, подплывали близко к земле, щурясь, с улыбкой разглядывали непонятных людей, принюхивались к дымку, плывущему над берегом, над водой. С дымком сивучи, конечно, были знакомы, но дымок их тревожил. Это ведь вроде сперва просто дымок, а потом как грохнет гора, так и бежать некуда.

Сладко схватывало сердце: вот как далеко зашли!

Ровный накат, выпученные стеклянные глаза морских зверей, воздух тихо плывет, насыщенный теплыми запахами земли и травы, хруст сухих ракушек, небо и море страшно распахнуты во все стороны, даже неизвестно, где еще могут быть русские? И есть ли где-нибудь русские?

Сладко сосало сердце: может, рядом Апония?

Вспомнил старика-шептуна. Не врал, получается. Предугадал, что простой секретный дьяк будет отмечен вниманием царствующей особы и преодолеет всяческие препоны, доберется до края земли!

По чертежику, который давно считал своим, знал на память все острова.

Первый Шумчю, на который, говорят, ходили когда-то вор Анцыферов да вор Козыревский. Может, врали, все равно так говорят. Дальше маленький Уяхкупа, на который никто специально не ходит, даже курильцы заглядывают туда только на промысел. Весь тот остров – одна крутая гора, которая так часто дымит, что небо над нею не бывает чистым. Еще дальше Пурумушир… Там горы… Говорят, воры Анцыферов да Козыревский побывали на Пурумушире…

И дальше, дальше – островок к островку…

Вот куда вынесло бусу бурей?

В море сам Иван превзошел многих. Когда самые сильные валялись плашмя, не могли смотреть ни на свет, ни на пищу, он, тихий секретный дьяк, был в силах стоять у руля. Иногда случалось так, что всех живых на борту оставались он, да чугунный господин Чепесюк, да еще монах брат Игнатий, да монстр бывший якуцкий статистик дьяк-фантаст Тюнька. Каждый выстаивал на руле по нескольку часов…

Обернулся.

Господин Чепесюк стоял на сером плоском камне у кромки моря.

Темная вода тяжелыми языками выкатывалась на берег, закручивалась, вскипала пеной, шумно взрывалась белой стеной, чтобы обрушиться на крепкого чугунного человека, смять его, унести без следа, но, встречая пески, камни, постепенно рушилась, рассыпалась, – лишь рваные клочья пены оставались под ногами тяжелого человека.

4

Грубый Тюнька уже час шумел под обрывом, ломился сквозь кусты, потом на секунду установилась над берегом тишина, прерванная внезапным высоким криком, полным ужасного возмущения. Еще через минуту из кустов, как пружина, выскочил все тот же дикующий, сильно удивив казаков своей ловкостью. Мохнатый, в птичьих шкурках, в бороде, как маленький боярин, выскочил перед людьми и застыл возмущенно. Но лук на этот раз был опущен.

– Чего это он? – удивился Пров Агеев и, положив руку на нож, оглянулся на господина Чепесюка: – Может, зарезать?

Казаки повскакали, хватая оружие.

– Не трогать! – негромко приказал Иван. – Дикующий сам пришел. Не Тюнька его привел, а он сам пришел.

И рукой твердо остановил вырвавшегося из кустов Тюньку.

Вид у дьяка-фантаста был ужасен, одна щека расцарапана в кровь. За Тюнькой с ругательствами шли молодой казак Щербак и гренадер Потап Маслов. В руках у них поблескивали сабельки. То ли прорубались сквозь кусты, то ли хотели напасть на дикующего. «Вот оборотень! – ругался Тюнька. – Совсем загнали его под камень, а он вышел с неожиданной стороны». И спросил Ивана, оборачиваясь при этом к господину Чепесюку:

– Связать дикующего?

– Не надо, – снова поднял руку Иван. – Лучше, Тюнька, заговори с ним. Может, он родимец камчадалам?

Дикующий удивленно наклонил голову.

Бородатый, голова брита от уха до уха, зато позади оставлены длинные, связанные в косичку волосы, а в ушах костяные серьги. Немного успокоившись, смотрел на русских с тревогой, хотя и с любопытством. Так белка смотрит с ветки на что-то новое, даже поворачивал набок голову, как белка. Дескать, мне что? Я послушаю, а потом все равно убегу. Вот, дескать, сейчас послушаю и убегу.

Господин Чепесюк медленно повернул к дикующему ужасное порубленное саблей лицо. Дикующий вскрикнул.

– Вроде понимаю немного, – почесал голову Тюнька. – Еин-кмукаруа – это как бы он возмущается. Еин-кенкаруа – это он как бы жалуется. А киупи, киупи – это как бы угроза.

– Ну? – нетерпеливо подгонял Иван.

– А еще говорит, что самец он…

– Почему самец? – удивился Иван. – Это, наверное, твои фантазии, Тюнька!

– Нет, он сам так говорит.

– Да зачем? Как понимать его?

– Уверить хочет, что не баба он, а вовсе самец.

– Да зачем? Разве без слов не видно?

– Под обрывом не сильно разглядишь. – Тюнька ухмыльнулся. – Вишь, он какой круглый. Когда сквозь кусты лез, сзади казался совсем круглый, как баба. Я ж не знал. Я его немного схватил…

– А борода?

– Так он бежал ко мне задом, – признался Тюнька.

– А ты его сразу лапать? – Иван хмуро цыкнул на оживившихся казаков. – Повешу, Тюнька!

И нетерпеливо приказал:

– Спроси, зачем ему борода? Почему ходит как боярин и кожа белая? Скажи дикующему, что государь у нас не любит бород. Носишь – плати. И еще спроси, точно ли он куши, мохнатый? И кто его родимцы на острове?

– Так много, наверное, не смогу сказать, – покачал головой Тюнька и громко прикрикнул на мохнатого: – Еин киток осива! – И еще что-то сказал, а потом пояснил Ивану: – Он говорит, что он – куши.

Иван нахмурился:

– Спроси: почему так? Вот мы плывем и плывем, а на островах только одни дикующие. Где апонцы?

Тюнька что-то сказал. Проворчал нескладно, как медведь, путаясь в загадочных звуках, но куши понял. Не выпуская лука из рук, присел на корточки у костра, подозрительно оглянулся на Тюньку. Потом, не скрывая изумления, обежал взглядом русских и, остановившись на господине Чепесюке, уже не спускал с него глаз, сразу признал за ним силу.

Ивана это кольнуло.

Ох, дикий край. По узкой отливной полосе, блестящей, как мокрое зеркало, ходили волны наката. Тяжелые пенящиеся языки жадно облизывали берег и вновь откатывались в море, все еще темное после шторма, заполоненное темными валами, толчеей – за мысом сталкивались сразу два течения, образуя сувой, толкушу, сквозь которую не так-то легко выскочить на чистую воду. А по берегу – сплошные непропуски, отвесные стены скального берега, падающего прямо в море, украшенные поверху разлохмаченными сосенками, выглядящими на все сто лет по своей узловатости, перекрученности, а ростом малые, ну в полтора человека, не более. Каждый ветер норовит их снести, и каждому ветру сосенки дают отпор…

– Спроси дикующего, зачем прыгают на той стороне его родимцы? Зачем копья у них? Не поделили чего?

Тюнька спросил. Куши отрицательно покачал круглой черной головой.

– У мохнатых все хорошо, – пояснил Тюнька. – Радуются празднику, ходят деревня на деревню, а копья в руках и луки напряжены – так это танец такой.

– Сам зачем здесь?

– Говорит, проверял ловушки на лис.

– Спроси, есть ли у куши имена? А если есть, то как его имя?

– Говорит, он – Татал. Если по-нашему, то Черный. Или Черныш. Как хочешь.

– Зачем кличка такая?

– Говорит, родившись, запутался в материнской пуповине. Задохнулся до почернения, но все же остался жив. Потому и назвали его Таталом. По-нашему Чернышом.

Иван с сомнением оглядел мохнатого:

– Кожа белая.

– Ну, отошла, – за куши ответил Тюнька.

– Теперь спроси, как зовут остров?

Тюнька долго спрашивал, не понимал, переспрашивал, снова не понимал. Потом ответил:

– Симусир.

– Ишь, занесло куда! – выдохнул Иван. – Поистине рукой достать до Апонии.

– А деревенек здесь нет, – перевел слова куши Тюнька. – Совсем нет никаких деревенек.

– Да как нет? Сами видели балаганы.

– А Татал говорит, что совсем нет никаких деревенек. Куши сюда на время приплывают с других островов. С Итурпу, и с острова Чирпой, и с острова Ушишир. Вот на тех островах много деревенек. А сюда приплывают, чтобы меняться товарами, бить морского зверя.

– Много набил?

Куши кивнул, не отрывая испуганных глаз от чугунного господина Чепесюка. Чугунный господин Чепесюк его завораживал. Запустив пальцы во вьющуюся бороду, куши не спускал испуганных глаз с господина Чепесюка – наверное, никогда не видел таких людей.

– Сколько куши на острове?

– Говорит, немного. Приплыло, может, сто человек. Говорит, собираются уходить.

– Зачем торопятся?

– Непогоды боятся. Осенью здесь всегда непогода.

– А Татал? Ну, Черныш, значит… Он сам-то с какого острова?

– Говорит, с Итурпу.

– Тоже уходит? Тоже боится непогоды?

– Тоже боится. Но не уйдет, – не сразу понял ответ Черныша Тюнька. – Он, куши Татал, останется на острове. Говорит, останется на всю зиму. Говорит, что будет помогать духу. Сердитый дух Уни-Камуй требует себе помощника на зиму…

Переспросил, чего-то не поняв.

– Говорит, он, Татал, будет всю зиму помогать духу. Говорит, сердитый дух живет на горе. Зовут Уни-Камуй. Очень сердитый дух. Ходит зимой и летом вокруг горы, построил большой летний балаган, большую зимнюю полуземлянку, имеет некоторых переменных жен и робкого полоняника. Очень сердитый дух. Куши привозят ему пищу, дух ест.

– Разве духи едят пищу?

– Татал говорит, едят.

– Врешь! – возразил Иван. – Не едят духи.

Заспорили. Молодой казак Щербак утверждал, что русские духи, и немецкие, и всякие другие совсем не едят пищу, а гренадер Потап Маслов сказал, что погибшим в его полку всегда ставили на ночь чашку с крепкой водкой и, как правило, к утру водка исчезала. То есть он, гренадер Потап Маслов, не знает, едят ли русские духи, но пить они пьют.

– Да как им пить, есть? – возмутился Иван. – У духов разве бывает тело?

Задумались. Куши тоже задумался. Сидел на корточках перед костром, испуганно переводил взгляд с одного казака на другого, но чаще смотрел на господина Чепесюка, поразившего его воображение.

Хитрей всех оказался Тюнька.

– А зачем спорить? – сказал. – Посмотрите на Татала. Может, у них и духи такие, тоже дикуют.

– А зачем дух сидит на горе?

Тюнька долго, подбирая и путая чужие слова, расспрашивал Татала, потом пожал плечами:

– Татал говорит, что на горе дух сидит по своей воле. Как бы сам по себе сидит. Пришел и сидит. Волосы у него длинные, светлые, как стружка. Нравится духу сидеть на горе. Никого не пускает на гору – ни куши, ни апонцев.

– Апонцев? Он сказал апонцев?

– Ага.

– Они что, рядом? Они тут близко – апонцы?

– Говорит, близко. Говорит, что лучше бы находились подальше.

– Почему так говорит?

– Плохой народ апонцы. Приходят на деревянных бусах, на особенных судах. Кладовые грабят, котиков бьют. Никого не слушают, один только дух Уни-Камуй запрещает шалить апонцам. Говорит, специально для того сюда пришел. Однажды вечером духа Уни-Камуя не было, а утром уже сидел на горе. А с ним полоняник. Дух Уни-Камуй при ясном небе может ударить молнией. А полоняник пищу стряпает духу.

– Крупный дух? – встревожился Иван.

– Не совсем крупный. Но сердитый.

– Завтра, Тюнька, пойдем брать сердитого духа Уни-Камуя, так и скажи куши. Скажи, что мы русские. У нас с этим строго. Мы не какие-то апонцы, нас просто громом не напугаешь. Потому, как и пути у нас нет другого. Ведь пройти на ту сторону острова можно только через плечо горы. Спроси куши: проведет нас на ту сторону острова?

Тюнька спросил.

Куши, кажется, колебался.

– Уговорим, – твердо решил Иван. – Спроси, Тюнька, видел ли сердитый дух наше судно?

– Видел, – перевел Тюнька бормотание дикующего. – Сердитый дух Уни-Камуй думает, что апонцы пришли. Очень сердится. Говорит, сильно накажет апонцев. Очень сердитый дух.

– Скажи дикующему, пусть садится к котлу.

Иван глянул на казаков, собравшихся вокруг варева, и уже Тюньку спросил:

– Не сбежит дикующий? Хочет с нами дружить против сердитого духа?

– Говорит, не сбежит. Говорит, проведет нас к родимцам. Только сердитого духа, говорит, не надо тревожить. Говорит, что проведет нас стороной, а то дух молнией ударит.

– Не верю, – негромко сказал молодой казак Щербак, все еще сердитый на пронырливого куши. – Он это все говорит для хитрости. Ляжем спать, а он зарежет кого-нибудь. Связать надо дикующего.

– Нехорошо, – покачал головой Иван. – Нехорошо связывать гостя. Он как бы согласился с нами дружить.

Кивнул задумчиво:

– Может, дать дикующему чашку ржаного винца?

Тюнька жадно облизнулся:

– Зачем дикующему? Ты мне дай. Я буду хорошо караулить. Я не сомлею. У меня мышь мимо не пробежит.

Повторил уверенно:

– Мне дай.

– Никому не дам, – нахмурился Крестинин. – А дикующий и без винца не сбежит. Мы за ним присмотрим. И ты, Тюнька, не храбрись. Больно смелый. Ты лучше выспись. Нам завтра много чего предстоит. Я хочу, чтоб все отдохнули. – И перевел взгляд на дикующего: – Всем спать. Без шумства и хитростей.