Иностранные путешественники, русские литераторы и деятели русской промышленной революции равно отмечают необыкновенную сметливость и изобретательность, свойственные русскому человеку.

Но вот коммерциализация этой изобретательности, превращение изобретения в востребованный продукт, материальное вознаграждение изобретателя, похоже, были нашим слабым местом и в царскую, и в советскую, и в современную эпоху.

В. И. Бовыкин справедливо отмечает, что советские историки больше интересовались установлением русского технического приоритета в том или ином изобретении, чем вопросами его коммерциализации [Бовыкин, 313].

Простой анализ числа выданных патентов на изобретения в интересующий нас период показывает существенное отставание России от ведущих промышленно развитых держав.

За период 1815–1840 гг. в России выдано 190 привилегий против 4895 в Англии; за 1850–1860 гг. – 387 против 18 585 [Ровинский, 369–370].

Сопоставимые с британскими показатели у Бельгии. Значительно выше у США, однако могу предположить, что, как и в наше время, патентная система США гораздо шире и свободнее трактовала понятие изобретения.

По истории изобретательства в России есть две отлично иллюстрированных книги – 1947 г. «Русская техника» Ю. Данилевского, удостоенная Сталинской премии 2-й степени, и современная «Изобретено в России» Тима Скоренко.

Первая книга, разумеется, клеймит феодально-крепостническую власть, душившую изобретателей. Вторая не лишена традиционного оппозиционного дребезжания на ровном месте: «Конечно, русское правительство всегда сопротивлялось прогрессу до последнего…»

Это ровно за восемь страниц до описания того, как император Николай Павлович лично испытывал с Павлом Шиллингом электрический телеграф, составив для него первое сообщение.

В результате чего изобретатель получил заказ на соединение телеграфной линией двух корпусов Адмиралтейства, «что стало первой в истории электрической системой, передающей информацию на расстояние не в качестве эксперимента, а с практической целью» [Скоренко, 108, 116–117].

Среди причин слабой коммерциализации изобретательства автор называет неразвитость патентного законодательства, «чудовищный» размер пошлин и сверхцентрализованность процедуры – «когда царь уже был не в силах принимать решения по каждой заявке, приняли новый закон» [Скоренко, 106–107]. Разберем эти три аргумента по порядку.

1. Патентное законодательство. По мнению Скоренко, только с принятием патентного законодательства 1896 г. мы приблизились к тому уровню законодательной проработанности вопроса, который в Англии был задан уже в начале XVIII в.

Рис. 6–7

В 1833 г. был существенно снижен размер пошлин за выдачу привилегий на изобретения [ЖМ 1834–2, с. 83–99]

Видится, что «Манифест о привилегиях на разные изобретения и открытия в художествах и ремёслах», подписанный императором Александром Павловичем 17 июня 1812 г. [ПСЗ, закон 25 143, т. 32, с. 393–396], содержит все основные компоненты патентного закона:

Раздел I описывает сущность привилегий на изобретения и открытия.

Раздел II задает порядок выдачи привилегий.

Раздел III определяет форму привилегий.

Раздел IV устанавливает сроки действия привилегий.

Раздел V перечисляет основания для прекращения привилегии.

Раздел VI устанавливает срок судебных разбирательств.

В 1833 г. вышло усовершенствованное Положение о выдаче привилегий, которое раскрывало те же основные разделы подробнее. В нем был существенно снижен размер патентных пошлин [ЖМ 1834–2, с. 83–99].

2. Размер патентных пошлин. Для сравнения российских и заграничных патентных пошлин воспользуемся книгой Кауппе 1892 г. «Сравнительный обзор узаконений и практики по выдаче привилегий или патентов…» [Кауппе].

Для сопоставления рублевых пошлин с валютными привлечем данные за 1830-е гг. из статьи [Соломатина].

С достаточной для наших целей погрешностью около 10% примем фунт стерлингов за 10 ассигнационных рублей [Соломатина, 61, табл. 1], а французский франк – за 1 ассигнационный рубль [Соломатина, 66, табл. 3].

В России по Манифесту 1812 г. пошлина на 3 года составляла 300 руб. ассигнациями, на 5 лет – 500 руб., на 10 лет – 1500 руб. В 1833 г. пошлины снижены до 90, 150, 450 руб. соответственно [Кауппе, 33, 42].

Мы действительно видим страны с гораздо меньшими пошлинами. В Пруссии с 1815 г. привилегии выдаются бесплатно. Что, кстати, не особенно повлияло на количество патентов, оно очень близко к российскому [Ровинский, 369].

В разных германских княжествах – разные суммы, все очень небольшие. В Финляндии очень дешево. Сравнительно невысокие пошлины в США, правда, для иностранцев вдесятеро выше, чем для собственных граждан [Кауппе, 16–19, 59].

Посмотрим, однако, на ведущие на тот момент времени промышленные державы. Великобритания, Закон о привилегиях от 10.09.1835 г. Пошлина на 14-летнюю привилегию – 175 фунтов, распределенных на платежи по 25, 50 и 100 фунтов по сроку действия привилегии [Кауппе, c. 11, 141, 154].

Франция. Закон о привилегиях на изобретения от 7.01.1791 г. Пошлины на 5, 10, 15 лет, соответственно, 500, 1000, 1500 франков [Кауппе, 76, 152]. Сведем данные в таблицу, приведя фунт и франк к российскому ассигнационному рублю.

Рис. 6–8

Сравнительный размер патентных пошлин, приведенных к российскому ассигнационному рублю на 1835 г., с погрешностью валютного курса около 10%. В квадратных скобках сроки по Англии

Из таблицы видно, что размер пошлин в России не только не был «чудовищным»: после патентной реформы 1833 г. он был заметно более выгодным по сравнению с ведущими на тот момент промышленными державами, обладающими сопоставимыми по объему рынками сбыта для изобретателя.

При этом существовали юрисдикции с гораздо более низкой стоимостью патентования, но все это были небольшие страны с пренебрежимо малыми рынками сбыта.

Патент за 20 южногерманских гульденов давал изобретателю защищенность на рынке аж целого Герцогства Гессен, размером в полтора Осташковских уезда. Но что в том радости и пользы изобретателю?

Так что, если сравнивать только сравнимое, мы видим, что с размером патентных пошлин в России все было в порядке.

3. Процедура подачи и одобрения заявки на патент. В Великобритании, как и в России, финальной инстанцией одобрения привилегии был правящий монарх.

Разумеется, это не означало, что Георг IV или Николай I «лично принимали решение по каждой заявке».

На моем дипломе об окончании Санкт-Петербургского государственного университета стоит подпись ректора. Это не означает, что ректор «лично принимает решение» по каждому из 5000–6000 ежегодно выпускаемых СПбГУ студентов.

В больших управленческих системах мы часто встречаем такую ритуальную подпись первого лица на подготовленных решениях.

В России Минфин подавал одобренную заявку на привилегию в Госсовет; император утверждал решение Госсовета. В Великобритании патентная канцелярия (Patent Office) подавала одобренную заявку в Тайный совет (Privy Council), решение совета утверждал монарх. Во Франции процедура была проще, патентную заявку утверждало Министерство внутренних дел.

Срок выдачи патента в Англии составлял полгода [Кнауппе, 171]. По Франции Кнауппе не указывает точных сроков, но отмечает отсутствие проверки технической новизны, так что предположу, что получалось быстрее или сопоставимо.

По России точные сроки также не указаны. Однако отмечен достаточно сложный порядок рассмотрения по существу, для которого заявка направлялась в какое-либо технологически релевантное учреждение, Кнауппе их перечисляет [Кнауппе, 193–195].

Финальное решение по существу заявки принимал Мануфактурный совет. Проследим сроки на примере. Процитирую текст привилегии на самомерный кран, позволяющий отмерять точно определенное количество жидкости:

Коллежский асессор Кандолинцов подал в Министерство финансов в 19 день марта 1831 года прошение о выдаче ему на основании Высочайшего манифеста 17 июня 1812 года исключительной на 10 лет привилегии на употребление изобретенного им для измерения жидкости самомерного крана [Подробное описание изобретения].

Все сие поручаемо было обсуждению Мануфактурного Совета и Совета Министерства Финансов, которые, по рассмотрению означенного изобретения, признали оное новым и нигде с надлежащею подробностию не описанным.

Вследствие сего Министр Финансов представлял о том Государственному Совету, испрашивая разрешения выдать на сделанное Кандолинцовым изобретение привилегию, по переданному от него на оное право Коллежскому Секретарю Дмитрию Алексееву сыну Рудакову.

Государственный совет мнением своим, Высочайше утвержденным в 22-й день Апреля 1832 года, положил: просимую Кандалинцовым привилегию на изобретенный им самомерный кран, по переданному от него праву, выдать на законном основании Коллежскому Секретарю Рудакову.

[Очень интересное замечание, что если в откупных делах, т. е. в торговле водкой, при использовании этого крана будут замечены махинации с объемами жидкости, то применение крана в этой области запретить.]

Во исполнение сего Министр Финансов дает на вышеписанном основании Коллежскому Секретарю Дмитрию Алексееву сыну Рудакову сию привилегию на изобретенный г. Кандолинцовым означенный самомерный кран, с исключительным в течение 10 лет от нижеписанного числа правом: изобретение сие, на основании узаконений во всех Российских городах и Областях употреблять, продавать, дарить, в залог и наследство отдавать, как свою собственность. Пошлина 1500 р. взята.

Во уверение чего привилегия сия рукою Министра Финансов подписана и печатью Министерства Финансов по Департаменту Мануфактур и Внутренней Торговли утверждена. В Санкт-Петербурге 1832 года июня 27 дня [ЖМ 1832–7, с. 95–99].

Рис. 6–9

Чертеж самомерного крана Кандалинцева [ЖМ 1832–7, илл. в конце тома]. К сожалению, мне не удалось найти информации о коммерциализации этого изобретения

Таким образом, заявление подано 19.03.1831 г., Госсовет утвердил 22.04.1832 г., привилегия выдана 27.06.1832 г. Полтора года; медленнее, чем в Европе. Но по темпоритмам тех времен не сказать чтобы драматически медленнее.

Отметим некоторые патенты. Первую привилегию по Манифесту 1812 г. получил «известный американский изобретатель пароходов Роберт Фултон», а привилегия была выдана в 1813 г. на «Устроение изобретенного им водоходного судна, приводимого в движение парами». Интересно, как ее обходил Берд, позднее также патентовавший свой пароход?

Российские привилегии: В. Пятов на способ проката броневой стали, инженер Вазинский на прибор для паровых котлов, инженер-технолог А. Гутман на печи особого устройства. Из иностранцев-изобретателей можно отметить оружейников – Г. Бердана и О. Винчестера.

Немало российских привилегий получили промышленники и предприниматели. К. Берд на пароход, Ф. Битепаж на набивку ситца, М. Н. Гарелин на изготовление клеенки, Д. Н. Щипов на производство деталей к станкам, братья И. Ф. и Е. Ф. Гучковы на набивку шалей, 3. Морозов на изготовление бархата, П. М. Рябушинский на детали к ткацким станкам.

Привилегии также получали известные ученые, такие как Б. С. Якоби, профессор М. Киттары, из иностранцев – Ю. Либих [Ровинский, 362].

Возвращаясь к нашему количественному отставанию по патентам. По всем трем гипотезам, высказанным Скоренко, не видно каких-то существенных недостатков российской регуляторной инфраструктуры изобретательства по сравнению с европейской.

СССР занимал 2-е после США место по количеству зарегистрированных изобретений.

В СССР единовременные выплаты за патенты могли составлять примерно от 20 до 200 руб., при зарплате инженера 120–300 руб./мес. Изобретатель также мог получать процентные выплаты, порядка 2–4% от экономии предприятия благодаря изобретению, но не более 20 000 руб. за все время.

Существовала также медаль «Изобретатель СССР»; изобретения учитывались при защите кандидатской или докторской диссертации, которая давала надбавки к зарплате.

В целом изобретатель в советской уравнительной социальной системе мог благодаря своим изобретениям улучшить свое материальное положение и несколько повысить социальный статус, но, конечно, не радикально обогатиться, как в США.

Нужно отметить, что в СССР была создана «Теория решения изобретательских задач» Г. С. Альтшуллера, сейчас активно используемая в том числе в международных корпорациях. К сожалению, когда я спрашивал: «Кто знаком/применяет ТРИЗ?» на больших, на 300–400 чел., семинарах в концерне «Калашников», КАМАЗе и некоторых других промышленных предприятиях, в зале обычно поднималось всего несколько рук.

В современной России, как видно из сравнительной таблицы, дела с количеством патентов обстоят неплохо, данные приведены по базе [Патентование WIPO].

Рис. 6–10

Сравнение патентной активности современной России и других стран [Патентование WIPO]

Вопрос с коммерциализацией этих патентов требует отдельного разбора. Исследование НИУ ВШЭ «Индикаторы инновационной деятельности: 2024»[32] показывает, что доля инновационных продуктов и услуг в выручке наших компаний еще заметно отстает от других промышленно развитых стран.

Отмечается, что в США выше доля патентов, принадлежащих предпринимательским компаниям, в России – госкомпаниям и государственным НИИ и КБ.

Мой бизнес-консультантский опыт это подтверждает. Даже у клиентов-производственников, работающих в высокотехнологичных отраслях, я крайне редко вижу налаженную работу по патентованию.

Не говоря уже о постановке патентов на баланс и в целом выявлении и капитализации объектов интеллектуальной собственности.

Тем реже встречаю использование объектов интеллектуальной собственности в качестве залогов при кредитовании, притом что программы Фонда развития промышленности это допускают. Здесь видится большой резерв развития российской бизнес-среды.

Почему чрезвычайно смышленый и изобретательный русский народ в XIX в., имеющий очевидно компетентное и результатоориентированное руководство промышленностью, так и не построил конвейер коммерциализации изобретений и поощрения изобретателей, для меня загадка.

Все три разобранных выше гипотезы – недостатки законодательства, стоимость патентов, сложность процедуры – представляются неработоспособными.

Глубоко поработать над этим вопросом видится полезной исследовательской задачей для целей нашей современной индустриализации.