Днем после поисков Тихона и Мирона позвонил Круглов. Он просил сходить с ним к батюшке в церковь. Батюшка отказывался отпевать Веру, потому что официально она самоубийца.

– И что? – не поняла я.

– Ну как что. Отпеть же надо.

– Слушай, Круглов…

– Катька и Ленка не могут, а ты скажешь, что лучшая подруга, подмигнешь там…

Он скоро прикатил на своей раздолбанной «японке» без логотипа.

– Место на кладбище без проблем дали, там, типа, гражданское право и все дела, а с попом засада, – рассказывал Круглов по дороге. Он был немного пьян, или так казалось из-за его блуждающих глаз.

– А без отпевания никак? Сейчас две тысячи восемнадцатый.

– Ну, мать очень просит. Она вообще, знаешь, что отмочила? Говорит, отдайте мне Верочку, чтобы омыть тело. Тело! Да я сказал, чтобы клали сразу в гроб и заколачивали. Там… там… кости одни остались. Но она вцепилась в меня, говорит, привезите ее хоть на ночь домой. – Круглов замолчал.

От чудовищных подробностей у меня зашевелились волосы на голове.

– И что, привезли?

– Да, сегодня утром. Завтра уже хоронить.

Я отвернулась к окну, чтобы успокоиться. Тем временем мы подкатили к церквушке на окраине города. Круглов притормозил у деревянного забора. Через калитку мы вошли во двор. Перед белой церковью с синими куполами выкопали пруд, и она отражалась в воде, как в зеркале. Справа от храма стоял домик батюшки. Сам он рубил дрова у сарая. Мы пошли к нему, и священник, заметив нас, с размаху воткнул топор в колоду, обтер руки. Но потом узнал Круглова и грузно зашагал нам навстречу, хмурясь и развязывая на ходу передник.

– Зачем опять притащился? – закричал он издалека.

Я оторопела от такого приветствия. Впрочем, все тут же прояснилось.

– Я тебе сколько раз сказал «нет»? Хватит ездить!

– Отец Михаил, завтра…

– Ну чего ты пристал? Не могу я самоубийцу отпевать, не-мо-гу! – С каждым слогом батюшка хлопал себя по груди.

Он снял передник через голову и отшвырнул его на поленницу. Передник не долетел, упал в метре от нее.

– Вот подружка ее, вместе с детства были, в один день родились, – врал Круглов, взяв меня под локоть.

Я вырвалась, с трудом удержавшись, чтоб не двинуть ему.

– Я тебе еще раз говорю…

– Ну отец Михаил…

Покрасневший от злости батюшка вошел в церковь, Круглов – за ним. Я разозлилась на Витьку так, что заскрипела зубами. Вдобавок болели натертые за ночь ноги, поэтому я не могла развернуться и уйти: пешком до дома не добралась бы.

Из дома вышла женщина в длинной юбке и с уложенной в пучок на затылке косой. Увидев меня, она остановилась и приветливо улыбнулась. Из церковки до нас донеслась перебранка: Круглов настаивал, отец Михаил упирался.

– Вы по поводу Храмцовой? – спросила матушка.

– Да, – ответила я. – Отпеть хотим.

Матушка перекрестилась:

– Может, и согласится. Нехорошо девочку-то так…

Она предложила мне войти в дом, но я отказалась и попросила воды. Она вынесла остывший чай в граненом стакане. На дне плавало несколько чаинок. Я присела на чурбан и слушала, как пререкаются внутри.

Так. О чем рассказывали ребята? Ах да, темный угол в детском саду.

Главная героиня (тридцать пять; хорошо зарабатывает; одинокая) часто наблюдает в окно за площадкой детского сада. Зима, темнеет рано. По периметру ограды светят фонари. И вот однажды героиня замечает, что один из фонарей, в самом дальнем углу, не работает. Его не заменяют. И героиня понимает, что время от времени в темный угол забегают дети и она ни разу не видела, чтобы они оттуда возвращались. И детей на площадке с каждым днем становится все меньше.

Чтобы убедиться, что ей не показалось, она ставит камеру и убеждается, что один ребенок зашел в темный угол и не вернулся. Она идет в сад, но там на нее реагируют как на сумасшедшую. Звонит в полицию, там советуют смотреть поменьше ужастиков.

Отчаявшись, она следующим же вечером, дождавшись закрытия сада, перелезает через забор и входит в темный угол. Там героиню ждет нечто – ее персональный страх.

Пометка: возможно, персональное чудовище – это ее воспиталка в саду. С тарелкой манной каши с комками. В моем поколении много травмированных детсадом.

Какая пошлость, черт возьми, черт возьми, черт возьми…

Перебранка становилась все тише. Вскоре из церкви вышел довольный Круглов:

– Придет завтра. Пошли скорей, пока не передумал.

– Как ты его уговорил?

– Да нормальный дядька. Объяснил ему, что, может, и не самоубийца. И еще…

– Что?

– В церкви пол прогнил местами, подремонтирую.

И счастливый Круглов пошел к машине, задорно размахивая руками.

– А «родились в один день» я тебе еще припомню, – пообещала я его спине.

Утром в день похорон пошел дождь, потом распогодилось, но ненадолго. Ветер разорвал серые облака, они летели низко над землей. Того и гляди снова польет. Похороны, вот и дождь. Я надела простое платье, которое привезла с собой, и, повинуясь какому-то подростковому порыву, накинула сверху толстовку с капюшоном. Она застегивалась на молнию, на собачке болтался металлический череп со скрещенными костями. «Очень к месту», – устало подумала я. Волосы собрала в хвост, царапины замаскировала тональным кремом и припудрила. Потом оказалось, что замазанные места выделяются по цвету. Пришлось наложить тон на все лицо и накраситься. Получилось вызывающе.

Ноги после ночных поисков были разбитые и опухшие, несмотря на то что я вчера почти весь день пролежала в постели. Там, где кожа не успела лопнуть, пузырились мозоли. Отец дал мне моток белого пластыря, самого простого, без подушечки, – он закреплял им свои приспособления для охоты и рыбалки, так прочнее, чем изолентой. Нормальный пластырь, бактерицидный, с мягкими подушечками, остался в аптечке в машине. Бежать за ним в гараж времени не было, в аптеку – тоже. Отец нарезал мне неровных липких кусков, и я, прикладывая вату к мозолям, залепляла их сверху.

В туфли ноги не поместились, поэтому надела свои легкие городские кроссовки. Вот Вера смеялась бы, узнав, в каком виде я пришла на ее похороны.

Отец топтался в зале в домашних трениках и футболке.

– Ты не собираешься? – удивилась я.

– Да как-то не знаю, – ответил он неуверенно. – Ну могу, наверное… – И, подумав секунду, он пошел одеваться.

Скоро мы спустились во двор. У подъезда Веры собралась толпа. Наша классуха, кое-кто из школы. Дворовые бабки в платочках. Дедушки в кепках шумно сплевывали в палисадник. Отец остался внизу, я поднялась в квартиру. Там пахло ладаном и свечами. Захотелось протереть глаза: такие похороны я видела еще в детстве. Сновали женщины в платках, горели тонкие церковные свечи. В зале на трех составленных вместе табуретках стоял обитый черным гроб. Поверх крышки гроба лежало белоснежное свадебное платье с кружевными рукавами и декольте в стразах. У изголовья бормотал молитву отец Михаил. На журнальном столике стояли иконки и тоже горели свечи. Они были и на полированной стенке, и на подоконнике. Прежде чем уйти, надо всё погасить, не случилось бы пожара.

По другую сторону от батюшки, тоже у изголовья, сидела тетя Оля и рассеянно улыбалась, будто не понимая, что происходит. Я окаменела в дверном проеме, глядя на подвенечное платье.

Дверь стукнула, я обернулась. В квартиру вошли вездесущий Круглов, Рафаиль и два незнакомца.

– Как она? – спросил Витька, кивая на Ольгу Николаевну.

– Кажется, не понимает, – ответила я.

Тетя Оля, блуждая взглядом по комнате, остановилась на Круглове, кивнула. Витя подошел к ней и тихо проговорил:

– Пора.

Она послушно встала, отошла к стенке, прижимая ко рту платочек. Батюшка тоже встал и начал задувать свечи.

– Идите во двор, – сказал нам Круглов.

Мы все, кроме четверых мужчин, покорно вышли на улицу. Даже всезнающие бабки в платочках послушались. Толпа у подъезда увеличилась. Кроме знакомых собрались и зеваки – ведь Вера была героиней городской страшилки. Я заметила подростков, которые подожгли мусорку. Они стояли прежней кучкой и заинтересованно вытягивали шеи. Явился даже фотограф, на шее у него болтался потертый бейджик с надписью «Таежный вестник». Он забрался на лавочку и щелкал все подряд, но было видно, как ему неловко. Мы встретились взглядом, и он опустил глаза.

Толпа расступилась, когда четверо мужчин вынесли из подъезда гроб. Возле дома стоял грузовичок с опущенными бортами. Гроб поставили в кузов, выровняли. Неизвестно откуда взявшийся порыв ветра взметнул белый подол платья, и все испуганно охнули. Но платье, пришитое или прибитое гвоздями, осталось лежать на гробу. Фотограф усиленно защелкал камерой.

Грузовичок медленно тронулся по тротуару вдоль дома. Мы пошли за ним. Впереди – Ольга Николаевна со счастливым блуждающим взглядом. С двух сторон ее поддерживали Рафа и Витька. Следом семенила толпа бабушек в платочках, дальше – все остальные. Грузовик, похрипев, повернул за угол и выехал на дорогу. Водитель и его помощник выскочили из кабины, ловко, привычно подняли борта и закрепили их железными задвижками, потом заскочили обратно, и грузовичок дал газу.

Люди стали расходиться, но большинство осталось. Витька поговорил с кем-то по телефону, потом объявил:

– Автобусы на кладбище через две минуты.

В молчании дождались автобусов. Небо заволокло темно-серой пеленой, грянул гром. Подъехало три автобуса, стукнули, открываясь, дверцы.

Круглов подсадил Ольгу Николаевну в автобус, кивком позвал меня. Я нехотя села с ними – уже не могла выносить ее блуждающий взгляд. Автобусы набились битком, как в час пик. Тяжело приседая, они двинулись в сторону кладбища. Небо почернело, и в открытые окна поплыл тяжелый влажный воздух. Мы резко затормозили на светофоре, и те, кто стоял, едва удержались на ногах, а сидящих сильно качнуло, и я сама чуть не ударилась носом о спинку спереди. Тетя Оля начала неразборчиво бормотать. Я пыталась понять, но не могла, и от этого хотелось плакать.

Кладбище Гордеева находилось на одной из окружавших его сопок. Могилы поднимались под резким углом, переваливали через гребень и скатывались. Тут и там оградки приподнимало корнями деревьев. Автобусы петляли по серпантинной тропинке, вздыхали и ревели двигатели. Мы остановились почти на самой вершине. Вышли. Уютно и тепло, раскидистые кроны дубов защищают от солнца и дождя. Весь город – как на ладони: частные домики, многоэтажки общаги, с которой Вера упала. Я выбрала бы ей другое место – по ту сторону, откуда открывается убаюкивающий вид на волны тайги, словно на море, и сопки тают вдали. Но выбирать, по-видимому, не приходилось. Я заметила, что Витя тоже оглядывается на город и поджимает губы.

Могилы стояли редко, даты почему-то были перемешаны – свежие, этого года, и семидесятых-восьмидесятых. Среди надгробий зияла дыра будущей могилы. Все постепенно обступили ее, вытолкнули меня к самому краю, ближе к тете Оле и Круглову. Впереди, чуть вдалеке, маячила голова отца. Кладбищенские работники и водитель грузовичка с помощником начали осторожно, делая друг другу знаки, опускать гроб в землю.

Отец Михаил четко и чисто запел:

– Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас.

Вокруг начали всхлипывать, зашептались:

– Самоубийцу – на кладбище…

Я быстро взглянула на тетю Олю. Она по-прежнему рассеянно улыбалась, с двух сторон поддерживаемая Рафой и Витей. Редкими крупными каплями пошел дождь.

Вдруг водитель грузовика неловко перехватил веревку – гроб накренился и стал падать, пока не грохнулся о дно ямы. Толпа снова охнула. Я почувствовала, что кровь приливает к лицу и меня заливает пóтом. Но гроб уверенно выровняли в могиле, теперь он стоял как положено. А сверху белело платье. Батюшка, ни на секунду не прервавший молитву, протяжно допел последние слова. Опять наступила тишина, в которой пронзительно закуковала кукушка. Тетушки переглядывались и крестились. Захотелось, чтобы эти похороны поскорее закончились.

– Что не бросает-то? – зашептали сзади.

Я обернулась, подумав, что речь обо мне, но человек, произнесший эти слова, смотрел на тетю Олю.

– Кидайте, кидайте, – подсказывали уже со всех сторон.

Тетя Оля улыбалась. Никто не отваживался кинуть первым. Я шагнула к могиле (мозоли заныли с новой силой), взяла горсть земли с холмика, несколько секунд постояла, не решаясь пачкать белизну платья, но потом все же бросила, и на подоле расцвел неровный черный цветок. Остальные как будто выдохнули и тоже потянулись к яме.

Люди кидали и отходили, спускались к автобусам. Рафа и Витя увели тетю Олю, которая так и не бросила землю. Все ушли, я осталась над могилой одна. Потом явились ребята с лопатами, начали закапывать. Тогда я медленно развернулась и тоже пошла вниз.

Надгробия, высокие оградки. Где-то – деревянные кресты. Я мельком взглянула на памятник, мимо которого проходила, и остановилась. С фотографии, полуприкрыв веки, раздвинув губы в попытке улыбнуться, смотрел Паша-дурачок со своей вечной челкой на глазах. «Павел Васильевич Казанцев» – гласила табличка, и ниже – «Пашка». Год смерти – две тысячи пятнадцатый. Фотография на фарфоре, старомодная, с черным венком по кругу. Значит, Пашка умер совсем недавно, и теперь они с Верой будут лежать рядом. И я, не верящая в загробную жизнь, в рай и ад, пожелала им встретиться там, на небесах.

У Пашкиной могилы не было оградки, и я, опустившись коленями на холмик, трогала землю руками и плакала.