Я проснулась с первыми лучами солнца, чувствуя, как хорошо я выспалась, какая удобная у меня постель, и как быстро все меняется у меня в жизни. То на лавке приживалкой, то в барских хоромах…

За завтраком Прасковья и Елисей были непривычно молчаливы. Они переглядывались, и в их глазах читалось волнение. Домна тоже чувствовала напряжение, и сидела смотрела в одну точку.

Когда с едой было покончено, Елисей откашлялся и заговорил:

— Барышня... Ольга Семеновна... — он произнёс это имя с трепетом, пробуя его на вкус. — Есть в усадьбе место, о котором мало кто знает. Место Силы. Там, под землёй, бьёт родовой источник Заплатиных. Ваш батюшка, Семён Григорьевич, черпал в нём силы для своих рунных узоров. И... если вы действительно та, кем мы вас считаем, источник должен откликнуться.

— А если нет? — тихо спросила я.

— Тогда вода останется просто водой, — пожала плечами Прасковья. — Но... мы верим, что откликнется. Кот вас признал, лес расступился, портрет — всё одно к одному.

Домна взяла меня за руку, ободряюще сжала.

— Иди, Акулька. То есть... Ольга. Надо проверить.

Мы вышли через заднюю дверь усадьбы. Елисей повёл нас по заросшей тропинке, что вилась между старыми яблонями и кустами дикой смородины. Тропа привела к массивной дубовой двери, врезанной прямо в склон невысокого холма за домом. Дверь была увита плющом, и казалось, что её не открывали много лет. Но когда Елисей отпер замок большим старинным ключом, створка беззвучно открылась, открывая темный провал подвала.

— Прошу, — сказал старик, зажигая фонарь.

Мы спустились по каменным ступеням вниз. Воздух стал прохладным и влажным, пахло сырым камнем и чем-то неуловимым — то ли озоном, то ли мятой, то ли чем-то совершенно нездешним. Ступени кончились, мы оказались в просторном подземном гроте.

И я увидела озеро.

Небольшое, шагов десять в поперечнике, оно было выложено по кругу гладкими серыми камнями — так ровно, что казалось делом не человеческих, а каких-то древних сил. Вода в озере была темной, почти черной, но в глубине ее мерцали золотистые искры, будто крошечные звезды. От воды поднималось легкое свечение, и все вокруг — стены, камни, даже мы сами — было залито этим призрачным, теплым светом.

— Вот он, источник, — прошептал Елисей. — Ступайте, барышня. Мы подождем здесь.

Домна хотела пойти со мной, но Прасковья мягко удержала ее за плечо.

— Не надо. Она сама должна…

Я сделала шаг вперёд. Сердце колотилось где-то в горле. Потом еще шаг. И еще.

Подойдя к самой кромке воды, я опустилась на колени. Камни были теплыми и гладкими, словно нагретыми солнцем, хотя мы были глубоко под землей. Свет, как будто идущий из глубины, манил, и я, повинуясь внезапному порыву, зачерпнула воду ладонями.

Умылась. Тепло разлилось от ладоней по всему телу — мягкое, живое, оно проникало в каждую клеточку, расправляло невидимые узлы, которые сковывали меня все эти долгие месяцы. Горло, все еще сжатое спазмом, вдруг отпустило, и я вдохнула полной грудью — впервые за все время в этом мире. Вдохнула так глубоко, что закружилась голова.

— Ольга Семеновна! — ахнула Прасковья.

Я поднялась с колен и обернулась. Домна смотрела на меня во все глаза. Елисей часто заморгал, будто не веря увиденному.

— Что? — спросила я. И сама удивилась своему голосу — он звучал чисто, звонко, без малейшего намека на хрипоту или заикание.

— Ты... вы... — Домна подошла ближе, протянула руку, коснулась моего лица. — Вы другая стали. Выше ростом будто. И волосы... волосы совсем черные стали. А глаза... глаза как вишни. Как у той девочки на портрете.

Я посмотрела в темную гладь озера. Оттуда на меня глядела я — но не та Акулина, к которой я привыкла за последние недели, а Алина, которой я была в своей прошлой жизни. Это была я настоящая. Черты лица стали тоньше, благороднее, в глазах появилась глубина, которой раньше не было. Я стала... собой.

И вдруг я заметила кота. Васька сидел у самого края воды и деловито вылизывал лапу. Но это был уже не тот облезлый, тощий зверь, что встречал нас на крыльце. Шерсть его лоснилась, серый окрас отливал серебром, а жёлтые глаза сияли, как два маленьких фонаря. Он поднял голову, посмотрел на меня и довольно мяукнул — глубоким, бархатным голосом.

— Василий Петрович! — всплеснула руками Прасковья. — И вас источник излечил!

— Теперь никаких сомнений, — тихо сказал Елисей. И вдруг опустился передо мной на одно колено. — Ольга Семеновна Заплатина. Вы вернулись домой.

— Встаньте, Елисей, — сказала я. Голос звучал спокойно и уверенно. — Пожалуйста, встаньте. Спасибо вам.

Он поднялся, и Прасковья, не выдержав, всхлипнула и бросилась обнимать меня.

— Барышня... Оленька... Дождались мы!

Домна стояла чуть поодаль, и в её глазах я видела сложную бурю чувств — радость пополам с тревогой. Она привыкла называть меня Акулькой, привыкла считать младшей названой сестрой, которую надо оберегать и защищать. А теперь перед ней стояла дворянка, хозяйка усадьбы.

— Домна, — позвала я, протягивая ей руку. — Ты моя семья. Что бы ни случилось. Это не изменится.

Она взяла мою руку, сжала.

— Это хорошо, — ответила она. Голос ее дрогнул. — Ольга Семеновна.

— Для тебя — просто Ольга. Или даже Акулька, если хочешь. Только наедине.

Она улыбнулась сквозь слёзы.

— Договорились, Ольга.

Мы выбрались из подземелья. Солнце заливало сад ярким светом.

В гостиной Прасковья снова поставила самовар. Мы расселись, и только теперь, когда волнение немного улеглось, я смогла задать вопросы, которые вертелись у меня в голове.

— Расскажите мне об имении. О землях.

Елисей расправил плечи, и в его глазах зажегся огонек — видно было, что он долго ждал этого разговора.

— Имение Заплатиных, — начал он, — одно из самых богатых в здешних краях. Не размером — размером оно невелико, — а угодьями. На нашей земле есть несколько озёр, и в каждом водится рыба. Стерлядь, карп, карась.

— А река? — спросила я.

— Река Уса, — подхватила Прасковья. — Протекает по восточной границе наших земель. И там, где она делает излучину, — наш причал. Вернее, был когда-то. Место большое, судоходное. Купцы раньше прямо от нас товар увозили — вниз по Усе, а там и до Волги рукой подать. Это был золотой путь, барышня. Золотой.

— А поля? — спросила Домна, которая слушала с не меньшим интересом.

— Поля есть, — кивнул Елисей. — Несколько больших наделов, к югу от усадьбы. Когда-то там рожь колосилась выше человеческого роста. Но сейчас... — он вздохнул. — Сейчас они заросли травой. Без хозяйского глаза земля дичает быстро.

— И много земли?

— Шестьдесят десятин было под пашней, — ответил Елисей. — Да лугов заливных ещё столько же. Лес — наш, строевой, с дубами, которых и на корабельное дело хватило бы. А главное — выход к большой воде. За этот выход сосед наш старый и воевал с вашим батюшкой.

Я сидела, пытаясь осознать услышанное. Шестесят десятин пашни, луга, лес, три озера с рыбой — по местным меркам - это было целое состояние. И причал, выход к судоходной реке — это же торговля, деньги, связь с миром!

— А люди? — спросила я. — Крестьяне, работники?

Елисей и Прасковья переглянулись.

— Были, — сказал Елисей. — Когда хозяева погибли, а вы пропали, многие из обслуги разъехались. Кто к губернатору отписался, кто сам надел получил, кто просто ушел куда глаза глядят. Сейчас из дворни только мы вдвоем и остались. Но в деревнях — в Еремкино и Алешкино — люди живут. Если узнают, что хозяйка вернулась...

Он не договорил, но я поняла. Если узнают — одни обрадуются, другие, возможно, нет. И губернаторские гонцы, ищущие ведьм, тоже не дремлют.

— Пока я не готова объявлять о себе губернатору, — сказала я. — Нужно всё обдумать. Оценить, что можно восстановить, с чего начать. И главное — понять, кто нам друг, а кто враг.

— Мудро, — кивнул Елисей. — Молодая хозяйка, а рассуждаете здраво.

Расскажите мне всё об имении. Каждую мелочь. Я должна знать, что делать дальше.

И старики начали рассказывать. О том, как Семён Григорьевич сам чертил план усадьбы, как барыня-матушка сажала розы в оранжерее, как маленькая Ольга любила кормить карпов в пруду. О рыбных поставках, о купцах, которые раньше наведывались каждые выходные, о мельнице, что стояла на ручье (теперь, увы, сломанной), о пасеке, которую Елисей худо-бедно поддерживал в одиночку.

Я слушала, запоминала. Домна что-то зарисовывала на клочке бумаги — план угодий, как она поняла. Кот Васька, теперь уже Василий Петрович, сидел у меня на коленях и благосклонно позволял себя гладить, изредка поглядывая на собравшихся с видом полноправного члена семьи.

За окном начало смеркаться. Прасковья зажгла свечи, Елисей подбросил дров в камин. Я смотрела на портрет маленькой Ольги на стене и думала, какое это счастье, что она похожа на меня.