Я долго не могла уснуть и думала о Тимофее Павловиче, о его светлых глазах, о том, как он сказал: «Я вижу сквозь морок». И теперь — он натравил на нас людей. За что? За то, что я отказалась? Или за то, что узнал во мне чужую? Перевернулась на бок, и услышала:

— Спи, утро вечера мудренее.

Я закрыла глаза. В печи потрескивали дрова. Пахло дымом, самосадом, мужским потом. Но рядом была Домна, тёплая, живая. И пока она рядом — я не боюсь.

Я придвинулась ближе, чувствуя её тепло. За стеной выл ветер, но в бараке было тихо и спокойно. Я провалилась в сон, и снилась мне деревня, наш дом, Игнат, который сидит на крыльце с котом и играет на гармони. Играет хорошо, чисто, без фальши. И улыбается.

---

А утром я проснулась оттого, что кто-то трогал меня за плечо. Открыла глаза — Домна.

— Вставай. Пора.

Я села. В бараке уже было светло. Мужики ушли на работу, остался только Егор.

— Гармонь, — сказала я, показывая на мешок.

Домна достала её, протянула Егору.

— Возьмите. Это Игнатова. Пусть здесь остается на память от него вам.

Егор взял гармонь, провёл пальцем по клавишам, вздохнул.

— Спасибо. Будем помнить.

Он помог нам собраться, дал краюху хлеба на дорогу, картошки варёной, сала, и вяленое мясо отдал из своего пайка.

— Идите к лесу, а потом вдоль опушки, — посоветовал он. — В Балашейку дорога дальняя, но через лес короче. Только волков берегитесь.

Мы вышли из барака. Утро было серое, но теплое. Птицы пели, где-то в лесу куковала кукушка. Мы с Домной переглянулись.

— Не бойся, — сказала она. — Вместе мы всё преодолеем.

Я кивнула, поправила мешок на плече. В Балашейку, к управляющему. Новая жизнь. Новые люди. И может быть, там мы, наконец, будем жить как все.

— Пошли, — сказала я.

И мы пошли.

Егор провожал нас до самого тракта. Шёл молча, покуривая, иногда оглядывался по сторонам. На прощание кивнул, махнул рукой.

— Ступайте. И не оглядывайтесь, нечего вам здесь делать.

---

Тракт был широкий, грязный, с глубокими колеями от телег. Мы свернули налево, в лес — Егор сказал, что так короче. Лес стоял тёмный, но уже не зимний. Пахло прелыми листьями, набухшими почками, сырой землёй. Где-то стучал дятел, перекликались птицы.

— Долго идти? — спросила я.

— До ночи, — ответила Домна. — А там видно будет.

Лес закончился неожиданно. Мы вышли в поле — огромное, ещё не распаханное, чёрное. Ветер гулял по нему свободно, сразу стало холоднее. Солнце клонилось к закату, тени становились длиннее.

— Смотри Акулька, суслики, — показала Домна.

Я присмотрелась. На пригорке стояли столбиками зверьки — бурые, с короткими лапками. Смотрели на нас, свистели. Я улыбнулась — в прошлой жизни я видела их только на картинках.

Мы шли, не останавливаясь. Поле казалось бесконечным. Суслики исчезали в норах, появлялись снова. Небо темнело, звёзды зажигались одна за другой.

— Перекусим, — сказала Домна, когда мы дошли до одинокой берёзы.

Она достала хлеб, сало, луковицу. Я ела, глядя на небо. Звёзды здесь были крупнее, чем в деревне, и их было больше. Я попыталась найти знакомые созвездия — не нашла, но я и дома-то особо не знала где какое, кроме ковша большой медведицы.

— Идём, — сказала Домна, поднимаясь.

---

Поле закончилось и мы шли снова по лесу в полной темноте. Ночью стало откровенно холодно. Весенняя погода, такая зябкая, с промозглым ветром. Мы шли, кутаясь в тулупы, и я чувствовала, как усталость наливает ноги свинцом.

— Может, заблудились? — спросила я, останавливаясь.

Домна огляделась. Вокруг было поле, чёрное, ровное, без единого ориентира. Вдалеке лес.

— Должны выйти к деревне, — сказала она неуверенно.

А потом опустился туман. Он пришёл внезапно — белый, густой, липкий. Ничего не стало видно. Я протянула руку — пальцев не разглядела. Домна взяла меня за локоть. Следом послышался отдаленный волчий вой. И что-то недалеко зашуршало.

— Держись рядом, — прошептала она.