Свадьба

На следующее утро, ещё до зари, меня разбудила Мавра. Схватила за плечо, потрясла и прошептала:

— Вставай, невеста! Сегодня день твой.

Я сонно моргала, ничего не понимая. Мавра уже тащила меня к корыту, лила воду.

— Умывайся давай. В церковь скоро идти.

Вода была ледяная, но я терпела. Мавра зачерпывала ладонью воду, умывала мне лицо, шею, уши и приговаривала:

— Чтоб чистая была, чтоб белая. Игнат-то твой хоть и небогат, а чистоту любит.

Потом она сменила мне всё нижнее бельё. Рубаха оказалась тонкая, белая, вышитая по вороту и рукавам мелкими розовыми цветочками.

— Это тебе старуха сшила, — шепнула Мавра. — Готовилась давно.

Я погладила вышивку, замычала удивлённо.

— Не мычи, — усмехнулась Мавра. — Лучше думай, как жить дальше будешь.

Сверху рубахи она надела платье. То самое, белое, с кружевом и розовыми бусинами у ворота. Вышивка по подолу — цветочки и листья — вся была закончена.

— Нравится? — спросила Мавра.

Я интенсивно закивала, прижимая руки к груди.

— Скажи «спасибо» мачехе, — наставительно сказала Мавра. — Любит она тебя. Красивое платье сшила, хотя её никто не осудил бы, наряди она тебя в попроще. А она вон как расстаралась.

Я вышла в горницу. Мачеха сидела у стола, пила чай. Увидела меня, окинула взглядом, поправила ленту на поясе.

— Ладно, — сказала она сухо. — Сойдёт.

Но я заметила, как дрогнули уголки её губ. Ей нравилось. Просто она не умела говорить такие вещи.

Мавра выдала мне новые сапоги — те самые, кожаные, на тёплой подкладке, в самый раз. Накинула сверху тулуп — овчинный, тяжёлый, но очень тёплый.

— Старуха у нас с тобой на самом деле добрая, — шепнула Мавра, пока я своими деревянными пальцами застегивала пуговицы. — Ты не думай ничего. Видишь, как барыню тебя одела. Вышивку всю ночь к платью пришивала, пока ты спала.

Я обернулась к мачехе. Та сидела, смотрела в окно, делала вид, что не замечает нас.

Я подошла, поклонилась низко, прижала руки к сердцу, потом к её рукам.

Мачеха глянула на меня, и отвернулась пряча слезы.

— Ладно, ладно, — сказала глухо. — Иди уже. Негоже невесте плакать.

Я и не плакала. Глаза были сухие. Но на душе было тепло.Мы вышли из дома. Утро было серое, промозглое. В домах ещё не зажгли свет, только кое-где топились печи, и дым тянулся к низкому небу. По улице шли молча. Мавра впереди, я за ней, мачеха сзади. Ветер трепал подол моего платья, выглядывавший из-под тулупа.

— Не замёрзла? — спросила Мавра.

Я покачала головой. От волнения мне было жарко.

Церковь стояла на краю деревни — маленькая, деревянная, с покосившимся крестом на маковке. Внутри было темно, пахло ладаном и воском. Горело несколько свечей.

Люди уже собрались. Человек двадцать, не больше. Все в темном, суровые лица. Кто-то плакал, кто-то крестился. А кто-то, увидев меня, начал шептаться и показывать пальцем.

— Гляньте, гляньте, Акульку-то нарядили! — услышала я женский голос.

— И зачем Игнату эта дура? — отвечал мужской. — Хозяйки из неё не будет, детей не родит. Одна морока.

— Может, оно и не ей не повезло, — резонно заметила какая-то баба. — Жених-то из немощных. Говорят, и с похмелья трясется, работать не может.

Я опустила голову. Щеки горели. Мне было стыдно. Стыдно, что я здесь, стыдно, что я немая, стыдно, что обо мне так говорят.

Но больше всего я думала о том, как и куда отсюда бежать. Я в этом средневековом месте жить не могу. Я хочу домой. Туда, где мама, Светка, где есть телефон и горячая вода. Пускай даже в невесты к моему Пете. Тот, мой, уже не казался таким страшным. Того я хотя бы знала.

Мы встали у алтаря. Священник — старый, с длинной седой бородой — надел на нас венцы и начал читать что-то вполголоса. Я почти ничего не понимала. Только смотрела на иконы, на огоньки свечей, и думала: «Всё это по-настоящему? Это не сон?»

Потом священник запел. Голос у него был низкий, густой, он тянул слова так долго, что казалось, песне не будет конца. Я стояла, смотрела на Игната. Он был бледный, трезвый — видимо, ещё не успел выпить. Смотрел на меня с тревогой, словно боялся, что я упаду в обморок или сбегу.

И наконец священник сказал:

— Обвенчал раба Божия Игната Веселова и рабу Божию Акулину Сироту осьмого ноября тысяча восемьсот четырнадцатого года от Рождества Христова.

Я чуть не села.

Ноги подкосились. В ушах зашумело. Игнат схватил меня за руку, испуганно заглянул в лицо.

— Ты чего? — прошептал он. — Тебе худо?

Я не слышала его. Я смотрела на священника, на его седую бороду, на старые иконы, и понимала: он сказал правду. Тысяча восемьсот четырнадцатый год.

— Не может быть, — шептала я беззвучно. — Этого не может быть.

Сначала мне показалось, что я ослышалась. Что батюшка сказал «две тысячи двадцать третий». Но нет. Меня потом заставили поставить крестик в большой толстой книге, и я успела прочитать, что остальные записи бракосочетания тоже были датированы тысяча восьмисотыми годами.

Мамочки...

Я же точно знаю, что путешествие во времени невозможно. Я читала, я смотрела передачи. Это всё выдумки. Но вот я стою здесь, в белом платье, рядом с мужиком, которого зовут Игнат, и держу в руках книгу с датой тысяча восемьсот четырнадцатый год.

Где я? В какой губернии? Похоже на Поволжье — север в ту пору был не так обитаем, да и в ноябре на севере уже снег лежит, а тут первый снег выпал недавно, лежит тонким слоем.

Меня поздравляли. Какие-то люди подходили, жали руку, что-то говорили. Бабы плакали. Я кивала, улыбалась, но ничего не видела и не слышала. В голове стучало: тысяча восемьсот четырнадцатый год, тысяча восемьсот четырнадцатый год, тысяча восемьсот четырнадцатый год...

Игнат всё чаще заглядывал мне в лицо, держал за руку, вел куда-то.

— Ты иди, иди, — шептал он. — Не бойся.

Я подняла глаза и увидела, что мы уже пришли к дому. К неказистому, почти землянке. Стены бревенчатые, покосившиеся, крыша соломенная. Двор зарос бурьяном.

— Здесь я живу, — сказал Игнат виновато. — Не богато, как видишь. Но ты не печалься.

Я смотрела на дом и думала: «А я ещё нос воротила от комнаты в общежитии, казалось, что и с мамой тесно будет в квартире, а тут вот оно как».

---

Внутри домика было холодно. Пахло кислым, сушёными травами, дымом. В углах висели пучки каких-то растений — как в избе у ведьмы. Стены почернели от времени, вместо половиц пол был земляной. Печь была старая, закопчённая, в ней едва тлели угли. Я поёжилась, запахнула тулуп.

Мужики вытащили на улицу стол и лавки, кто-то принёс свои. Накрыли прямо под открытым небом, несмотря на холод. Поставили кушанья — пироги мясные, картошку отварную, тыкву печёную, пироги сладкие. Из нашего дома принесли всё, что мы с Маврой напекли. Пирог с рыбой ушёл очень быстро. Особую популярность завоевал гусь, которого мачеха всю ночь в печи жарила. И из других дворов тоже несли простую еду — кто что мог: кто краюху хлеба, кто миску квашеной капусты, кто кувшин браги.

Началось гулянье.

Сначала сидели чинно, степенно. Бабы поправляли платки, мужики расстегнули верхние пуговицы. Пили понемногу, закусывали, разговаривали вполголоса.

— А ничего девка, — сказал какой-то бородатый мужик, кивая в мою сторону. — Смирная. Не бегает, не орёт.

— Смирная-то смирная, — отозвалась его соседка. — Да только немая. С ней и поговорить не о чем.

— А с Игнатом много наговоришь? — усмехнулся другой. — Оба молчуны. Ладно уж, друг друга стоят.

Бабы перешептывались за спиной:

— Мачеха-то ее разодела, как куклу. И откуда только деньги взяла?

— Барин дал. Десять рублёв. Вишь, Акулька-то под карету чуть не попала, он её и призрел.

— А говорят, неспроста барин приехал. Может, он ей и отец?

— Типун тебе на язык! Чего мелешь!

Я сидела на лавке, опустив глаза. Слышала всё, но делала вид, что не понимаю. Мавра то и дело подкладывала мне еду, шептала: «Ешь, ешь, силы тебе нужны».

Потом, когда стаканы стали наполняться чаще, народ разговорился громче. Мужики начали травить байки, бабы — хихикать. Кто-то затянул песню, сначала неуверенно, потом всё громче. Деревенский мужичок с жидкой бороденкой отбивал ритм ложками.

— А ну, горько! — закричал кто-то.

— Горько! Горько! — подхватили остальные.

Игнат, уже захмелевший, потянулся ко мне с поцелуем. Я зажмурилась, но он только чмокнул меня в щёку и отвалился, довольный.

— Хороша жена! — объявил он всем. — Спокойная! Не то что другие!

— Другие-то тебя и не взяли бы, — засмеялся кто-то из мужиков. — А эта куда денется? Всё ей лучше, чем одной век коротать.

— А ты заткнись! — вдруг вспылил Игнат. — Моя жена, что хочу, то и говорю!

Я втянула голову в плечи, но драки не случилось. Мужики только засмеялись, хлопнули Игната по плечу, налили ещё.

— Пей, жених! Гуляй! Сегодня твой день!

Я пыталась помогать. Таскала из угла в угол пироги, чистую и грязную деревянную посуду. Работа помогала не думать. Игнат пил всё больше. Он становился красным, весёлым, всё чаще обнимал меня, целовал с пьяного разбега.

И я вдруг увидела в нём Петю. Такая же пьяная улыбка, такие же покачивающиеся объятия, такие же мокрые поцелуи.

— Нравишься ты мне, — шептал Игнат. — Хорошая ты. Спокойная. Не то что другие.

Я смотрела на него и не знала, плакать или смеяться. Всё как у нас. Всё то же самое. Только компьютер заменила бутыль._____________________________________________Девочки! Мне как воздух нужна обратная связь. Напишите как вам история? Что нравится, что нет?