Когда земля качнулась, Сёмин вцепился в бруствер обеими руками. Показалось: обвал, сейчас траншея сложится и накроет. Но рушилась не земля. Били орудия. Через секунду после первого удара пришёл звук, низкий и сплошной, без пауз, без отдельных выстрелов: стена грохота, у которой не было ни начала, ни конца, ни направления. Стена стояла и не падала. Дрожал воздух, дрожали щёки, зубы вибрировали в челюсти.

Сёмин стоял, прижавшись спиной к стенке траншеи, держал карабин и не слышал ничего, кроме грохота. Грохот был уже не звуком. Он стоял в воздухе сплошной массой, давил на грудь и на перепонки. В нём можно было дышать, но не думать: мысль требует тишины, а тишины не было.

Через сорок минут стихло. Не сразу: сначала дальние батареи перенесли огонь в глубину, грохот стал тоньше и реже, между ударами легли паузы, и в паузах встала тишина, странная, ватная; уши ещё гудели от того, что было, и не слышали того, что будет.

— Вперёд, — сказал Краснов.

Голос ротного дошёл не словом, а движением: Краснов шёл по траншее, за ним шли люди, и Сёмин пошёл тоже. Когда идут все, идёшь и ты, не от храбрости, а оттого, что несёт поток.

Из траншеи, ходом сообщения, вниз, к берегу. Ход кончился у промоины. Дальше открытое место: двадцать метров до воды, песок, ил, примятая трава. На берегу лежали лодки, плоскодонные, деревянные, разложенные ночью сапёрами. По десять человек на лодку. Лопатин скомандовал:

— Третье отделение, четвёртая лодка. Бегом.

Они бежали. Двадцать метров до воды, по песку, проседавшему под сапогами; Сёмин бежал третьим, за Тимохиным и Бережным, следом Касатонов, Васькин, Лопатин. Лодка лежала днищем вверх. Перевернули. Столкнули в воду. Залезли кто через борт, кто с кормы. Лодка осела, вода была холодная, ноги промокли сразу: на дне лодки стояла вода.

Гребли. Двое вёслами, остальные руками, досками, чем попало. До того берега восемьдесят метров. Течение сносило влево, лодка шла дугой, и берег приближался медленнее, чем хотелось.

На сороковом метре начался огонь.

Не залп и не очередь. Одиночный выстрел, далёкий, справа и сверху. Потом второй. Третий. Потом пулемёт: длинная очередь, пули легли по воде, вода вскипела мелкими белыми фонтанчиками. Фонтанчики шли линией, линия шла к лодке, и Сёмин подумал: сейчас. Но линия прошла мимо, левее, и ударила в лодку, что шла в тридцати метрах. Оттуда закричали, лодка осела, люди посыпались в воду.

— Греби! — крикнул Лопатин.

Гребли. Пулемёт хлестнул снова. Снова мимо, снова по соседней лодке. Сёмин, пригнувшись за бортом, грёб доской; доска черпала воду, толку от неё было мало, но он грёб. Грести значило двигаться. Стоять под пулемётом значило умереть.

Берег. Западный. Обрыв высотой метра четыре. Глина, мокрая, скользкая, в корнях и камнях. Лодка ткнулась носом в ил. Сёмин перемахнул через борт, встал по колено в воде, побежал к обрыву. Рядом бежали Тимохин, Касатонов, Бережной, Лопатин.

Васькина не было.

Сёмин обернулся. Васькин лежал на дне лодки лицом вниз, и вода под ним была красная. Пуля вошла в спину между лопатками, когда он пригибался. Он не закричал и не застонал. Просто лёг. Руки, минуту назад державшие трёхлинейку, лежали по бокам тела ладонями вверх, и на ладонях стояла вода.

— Сёмин! — крикнул Лопатин. — К обрыву!

Сёмин побежал к обрыву.

Под обрывом было укрытие. Пулемёт садил сверху, с высоты девяносто три, но обрыв давал мёртвую зону, и в ней, прижавшись к глине, лежали и сидели человек сорок, из разных взводов, перемешанные, мокрые, с оружием. Среди них ротный, Краснов: лежал на боку и кричал в телефонную трубку, и провод от трубки уходил в воду, через реку, на тот берег.

Пулемёт бил длинными очередями, с паузами на перезарядку. Очередь длилась секунд семь-восемь. Между очередями пауза в три-четыре секунды. Краснов считал паузы, лёжа у обрыва, и Сёмин видел, как шевелятся его губы: раз, два, три, четыре. Снова очередь. Снова пауза. Раз, два, три, четыре.

Лодки продолжали идти. Не все: часть перевернуло, часть пробило. Но те, что шли, доходили до берега; люди вылезали, бежали к обрыву, и число живых под обрывом росло.

На четвёртой паузе Краснов крикнул:

— Вверх! Все! Быстро!

Сёмин полез. Вверх по обрыву, по глине, цепляясь за корни, за камни, за траву. Карабин бил по спине, скользили колени, скользили руки; рядом лез Тимохин, рядом Бережной. Пулемёт ударил снова, но очередь прошла высоко, над головами: угол обстрела не позволял бить по склону. Сёмин перевалил через край, упал в траву. Перед ним была ровная земля, а в пятидесяти метрах лежала немецкая траншея, первая линия: бруствер, колья, проволока в один ряд.

Пятьдесят метров. Семь секунд бега. Пулемёт молотил, но по берегу, по следующей волне, что лезла вверх; те, кто был уже наверху, оказались в мёртвой зоне между обрывом и первой траншеей.

Сёмин вскочил. Побежал. Проволока в один ряд, на кольях. Перепрыгнул, зацепился полой гимнастёрки, рванул, порвал, перевалился. Траншея: прыгнул вниз, на дно, глубина по грудь. Пусто. Немцы ушли из первой траншеи во время артподготовки, отошли ко второй: первую отдают, вторую держат.

Рядом спрыгнул Тимохин, за ним Бережной, за ними ещё двое из чужого отделения. Лопатин не спрыгнул: перевалил через край и сел на бруствер, держась за левую руку. Рука в крови от локтя до кисти. Осколок миномётный, не пулемётный: мина легла слева, когда они бежали.

— Лопатин, — сказал Сёмин.

— Нормально. Кость цела. Перевяжи.

Сёмин достал из кармана индивидуальный пакет. Бинт, ватная подушечка, булавка. Перевязал Лопатину руку быстро, неаккуратно, как умел. Бинт промок сразу, но кровь замедлилась.

— Держит, — сказал Лопатин. Взял автомат в правую руку. Левая висела.

Касатонов спрыгнул в траншею. Огляделся. Пулемёт с высоты девяносто три работал по-прежнему, но теперь по берегу и по обрыву, не по траншее: траншея лежала ниже линии огня. Касатонов прошёл вправо, нашёл стрелковую ячейку, где бруствер вставал чуть выше и открывался сектор на высоту. Сел. Положил винтовку на край. Посмотрел в прицел.

— Двести пятьдесят, — сказал он негромко, ни к кому не обращаясь. — Амбразура видна. Попробую.

Выстрел. Пулемёт не замолчал.

Второй выстрел. Пулемёт смолк на три секунды, потом снова.

— Попал, — сказал Касатонов. — Второй номер сменил.

Третий выстрел. Шесть секунд тишины. Касатонов нащупал такт: стрелял, едва дот начинал очередь, и тот захлёбывался на три-четыре секунды. Этих секунд хватало тем, кто полз по обрыву.

Но совсем дот не умолкал. Каждая пуля Касатонова убивала пулемётчика, и на место садился следующий: людей в доте хватало. Снайпер мог держать дот на привязи. Перебить его в одиночку не мог.

Краснов пришёл по траншее через пять минут. Спокойный. Телефон в руке, провод за ним.

— Гаубица идёт, — сказал он. — Прямая наводка. Ждём.

Ждали. Час. Полтора. Касатонов стрелял, не давая пулемёту работать без перерыва, и каждый выстрел покупал три-четыре секунды тишины. Сёмин сидел на дне траншеи, прислонившись к стенке, карабин на коленях. Смотрел на карабин. Карабин был мокрый, в глине, но затвор чистый: Сёмин протёр его рукавом. Магазин полный, десять патронов ждали. Сёмин ждал вместе с ними.

Рядом сидел Бережной. Молчал. Лицо серое. Руки на автомате, не дрожали. Но губы он сжал так, что белели.

В тринадцать десять ударило. Тяжело, не как миномёт и не как полевая пушка: густо, глубоко, так, что вздрогнули стенки траншеи. Гаубица. Стопятидесятидвухмиллиметровая. Прямая наводка. По высоте.

Второй удар.

Третий.

Пулемёт замолчал.

Тишина. Настоящая. Без очередей, без свиста, без ударов. Только далёкая канонада на правом фланге, где шла другая дивизия, другой бой, другая арифметика.

— Вперёд! — крикнул Краснов из-за поворота траншеи.

Сёмин встал. Вылез из траншеи. Побежал.

Двести метров до второй линии. На этот раз не один: рядом Тимохин, рядом Бережной, слева люди из первого взвода, справа из третьего. Рота шла цепью, пригнувшись; Сёмин бежал в цепи с карабином в руках и видел вторую траншею: бруствер, проволоку, движение за бруствером, каски. Оттуда стреляли, пули шли навстречу, воздух трещал.

Сёмин упал. Не оттого, что попали, а оттого, что так учили: упал, прицелился, выстрелил. Карабин к плечу, на мушке каска над бруствером, дистанция сто пятьдесят метров. Выстрел. Каска исчезла. Попал или нет, неизвестно. Второй выстрел, по другой каске. Третий. Четвёртый. Десять патронов; перезарядка, обойма из подсумка. Ещё десять.

Рядом Тимохин бил из автомата короткими, по три патрона. Бережной тоже. Касатонов откуда-то сзади, из первой траншеи, стрелял из винтовки, и каждый его выстрел снимал каску.

Цепь поднялась. Побежали. Сто метров. Пятьдесят. Тимохин бросил гранату. Перелетела через бруствер, взрыв, крик. Сёмин через проволоку, через бруствер, вниз, в траншею. На дне немец, живой, с автоматом. Они оказались друг против друга: двое в траншее шириной в метр, на расстоянии вытянутой руки.

Оба замерли. Секунда, в которую ни один не двинулся. Немец потянулся к автомату на ремне. Это движение и сломало ступор. Сёмин ударил. Не в подбородок, куда попало: приклад пошёл вбок, скользнул по каске, съехал, врезался в плечо и ключицу. Удар вышел неловкий, как у человека, который бьёт впервые в жизни. Но в него лёг весь вес карабина и всё, что было в Сёмине. Немца отбросило к стенке траншеи, он ударился спиной, осел. Автомат выпал. Немец сидел у стенки, живой, с перекошенным лицом, держась за плечо. А Сёмин стоял над ним, дышал ртом, и руки не держали карабин: ствол ходил вверх-вниз, и он не мог его остановить.

— Сёмин! — крикнул Лопатин откуда-то слева, из-за поворота. — Живой?

— Живой.

— Иди сюда. Траншея наша.

Сёмин перешагнул через немца. Тот сидел у стенки и не двигался. За поворотом был Лопатин, с одной рукой, с автоматом в правой; рядом Тимохин, Бережной, двое из чужого отделения.

— Касатонов?

— Здесь. — Касатонов подошёл по траншее с другой стороны. Винтовка на плече. — Семь штук, — сказал он. Не хвастаясь. Отчитываясь.

Краснов прошёл по траншее от конца до конца. Шёл медленно, считая головы. У каждого поворота останавливался, смотрел: кто сидит, кто лежит, кто перевязывает, кто не шевелится. Дошёл до конца, вернулся.

— Лопатин. Сколько в третьем.

— Четверо. Я, Сёмин, Тимохин, Касатонов. Бережной — из второго, но он с нами.

— Васькин?

— В лодке.

Краснов кивнул. Не записал: записывать будут потом. Прошёл дальше, к следующему отделению. Через десять минут вернулся к началу траншеи и сказал Лопатину:

— Семьдесят три.

И пошёл к телефону.

Сёмин сел на дно траншеи. Немецкой. На западном берегу. На том берегу. Две недели он смотрел на него из ячейки, и берег казался далёким. А он оказался — вот, под ним.

— Закрепиться, — сказал Краснов, вернувшись. — Ждём подкрепление. Двадцать девятая мотострелковая переправляется. К вечеру будут.

Через час пришло подкрепление: первый взвод двадцать девятой, тридцать человек. С ними боеприпасы, вода, перевязочный материал. Фельдшер перевязал Лопатину руку заново, чисто и плотно, с шиной из дощечки.

— Кость цела, — подтвердил фельдшер. — Мясо порвало. Заживёт. В госпиталь бы.

— Потом, — сказал Лопатин.

— Потом так потом.

Фельдшер пошёл дальше, к следующему раненому. Лопатин остался.

К вечеру то, что осталось от роты, держало вторую линию. Впереди, в двухстах метрах, была третья, немецкая, из неё постреливали, а за ней тыл, дорога. По дороге где-то шёл Нечаев со своими танками, где-то шла двадцать девятая мотострелковая, и кольцо то ли замыкалось, то ли нет, и Сёмин об этом не знал. Он знал только свою траншею, свой карабин, четыре патрона в магазине, Лопатина рядом, Касатонова за поворотом и Тимохина, который спал, прислонившись к стенке, с автоматом на коленях. Спал крепко, как спят люди, не спавшие двое суток, которым уже всё равно, стреляют вокруг или нет.

Сёмин не спал. Сидел и смотрел на восточный берег, с которого пришёл утром.

Берег темнел вдали, и на нём горели огни, и огни были свои. Между Сёминым и огнями лежала река, которую он перешёл. Река осталась за спиной, а не перед глазами.

Он был на том берегу. Живой.