I

В ночь на четвёртое июля Сёмин не спал.

Не потому что не мог — мог; за две недели на передовой он научился засыпать в любом положении, в любое время, по команде и без команды, потому что сон на фронте — не удовольствие, а ресурс, и тратить его без нужды — глупость. Не спал, потому что Лопатин вечером сказал: «Не раздевайся. Подъём — в два.»

И больше ничего. Ни зачем, ни куда, ни что будет. Просто — в два. Сёмин понял. Все поняли. Тимохин проверил автомат, щёлкнув затвором дважды, и убрал в чехол. Касатонов протёр оптику фланелевой тряпочкой, которую носил в левом нагрудном кармане. Бережной перечитал письмо и убрал в карман, застегнув пуговицу. Васькин сидел на нарах и смотрел перед собой, и руки его, сложенные на коленях, были неподвижны.

— Васькин, — сказал Лопатин негромко.

— А?

— Ляг. Поспи.

— Не могу.

— Можешь. Закрой глаза и считай до ста. На сорока уснёшь.

Васькин лёг. Закрыл глаза. Дыхание его не выровнялось ни через десять минут, ни через двадцать, и Лопатин, лежавший через проход, слышал это и знал, что Васькин не спит, а лежит с закрытыми глазами и считает не до ста, а до утра. Лопатин не стал трогать его снова.

Сёмин лежал на нарах с открытыми глазами. Карабин — справа, у стены, магазин снаряжён, предохранитель на месте. Четыре запасных обоймы в подсумке. Две гранаты — в вещмешке, завёрнутые в портянку, чтобы не стукнули. Котелок, ложка, фляга с водой. Сухарь в кармане гимнастёрки. Всё, что нужно. Всё, что есть.

За стенами блиндажа, наверху, в траншее, было тихо. Обычная фронтовая ночь. Ничем не отличающаяся от предыдущей, и от той, что была неделю назад, и от той, когда Сёмин стоял в ячейке и смотрел на цаплю. Цапля улетела три дня назад. Может быть, почувствовала.

Бережной лежал на верхних нарах и молчал. Он дочитал письмо и убрал его в нагрудный карман, и глаза его были закрыты, но он не спал, потому что человек, который только что прочитал письмо из дома, не засыпает сразу — он ещё несколько минут находится в том месте, откуда письмо пришло, и возвращается медленно. Касатонов, на нижних нарах у входа, перебирал патроны, вынимая из подсумка по одному, осматривая, протирая тряпочкой и кладя обратно, и руки его двигались с той же точностью, с какой двигались, когда он наводил перекрестие на цель.

Лопатин замолчал. Лампа чадила — фитиль подгорел, и Бережной, не открывая глаз, потянулся и подкрутил колёсико. Огонёк осел, стал ровнее. Тени на потолке перестали дрожать.

II

В тридцати километрах северо-западнее, на краю поймы у Уллы, полковник Берёзов стоял по щиколотку в воде и считал.

Семьсот четырнадцать метров гати. Уложены. За три ночи, как приказал Конев: четыреста, шестьсот, семьсот четырнадцать. Последние сто четырнадцать метров — сейчас, в темноте, без фонарей, без голоса: только руки, только брёвна, только хлюпанье воды под сапогами, и шёпот сапёров, передававших фашины по цепочке. Конец гати упирался в камышовую гряду у самой воды, и от конца до уреза реки оставалось тридцать метров открытого берега — песок, ил, осока.

Берёзов посмотрел на часы. Светящиеся стрелки: час сорок. Через двадцать минут сапёры закончат. Через час — батальон на гати. Через час сорок — лодки на воде.

Рядом стоял капитан Дорохов, комбат первого батальона. Спичка во рту — из угла в угол: привычка, которая появлялась, когда он нервничал.

— Тихо, — сказал Берёзов.

— Тихо, — подтвердил Дорохов.

На том берегу — ничего. Ни огонька, ни выстрела, ни ракеты. Опорный пункт на высоте сто двенадцать молчал. Наблюдатель, если он есть, смотрит на основной участок, где Галицкий третью ночь подряд демонстрирует активность: моторы, возня, осветительные ракеты, несколько очередей по воде. Немцы привыкли. Немцы смотрят туда. Сюда — не смотрят.

Из темноты, снизу, от гати, шёл запах, которого днём не было: торф, прелый лист, железистая вода, и к этому примешивалось что-то тёплое, живое — лягушки, державшие паузу с вечера, снова начали, и хор их, ровный, бессмысленный, покрывал тот единственный звук, который мог выдать работу: глухой стук бревна о бревно, когда фашина ложилась на место.

Берёзов присел на корточки. Потрогал бревно гати, последнее, только что уложенное. Мокрое, скользкое, пахнущее смолой и болотной водой. Держит. Он встал, сделал три шага по гати — пружинит, но не проваливается. Вернулся.

— Дорохов.

— Здесь.

— Батальон на исходные. В два десять — на гать. Головной дозор — без оружия в чехлах, всё на руках, ничего не стучит. Лодки — в голове колонны, шесть пар. Тишина до воды. От воды — по обстановке.

— Есть.

Дорохов ушёл по тропе в лес, где ждал батальон. Берёзов остался у края гати. Один. В темноте, по щиколотку в тёплой болотной воде, и лягушки кричали вокруг, и перед ним — полтора километра камыша, и за камышом — река, и за рекой — берег, на который через два часа полезут его люди.

III

В Дорогобуже, в кабинете на втором этаже бывшей школы, Рокоссовский сидел за столом и ждал.

На столе — телефон, карта, стакан чая, карандаш. Карта — та же, что была в марте, в мае, в июне, но с новыми отметками, нанесёнными за последние три дня: позиции артиллерии, маршруты выдвижения, исходные районы, рубежи атаки. Карандашные линии, каждая из которых означала батальон, полк, дивизию, каждая — людей, технику, снаряды, судьбы.

Стариков позвонил в полночь: агент в Бобре подтвердил — девятнадцатая танковая на месте, штаб в здании школы на окраине, танки в капонирах вдоль дороги на Борисов. Расстояние до линии фронта — восемьдесят два километра. Время подхода при марше по шоссе — сутки. При воздействии авиацией — до полутора суток.

Рокоссовский взял стакан. Чай остыл. Отпил всё равно.

Полтора суток. Замыкание по плану — на тридцатом часу. Запас — шесть часов. Если всё пойдёт по плану. Если.

На войне по плану не идёт ничего. Рокоссовский это знал с сорок первого, когда его планы рассыпались в первые часы, и с зимы, когда планы работали, но не так, как ожидалось, — медленнее, грязнее, с потерями, которых расчёт не предусматривал. План — это карандашная линия на бумаге. Бой — это грязь, кровь, крик, дым, и карандашная линия в бою значит столько же, сколько расписание поездов во время землетрясения: ничего, кроме направления.

Но направление — это уже много.

Рокоссовский допил чай. Поставил стакан. Посмотрел на часы: час пятьдесят. Через четыре часа десять минут — артподготовка. Через четыре часа сорок минут — первые лодки на воде.

Он снял трубку телефона.

— Дежурный. Связь с командирами дивизий — проверить. Доложить готовность к двум тридцати.

— Есть.

Положил трубку. Сел ровнее. Руки на столе, по обе стороны карты. Ждал.

IV

На берегу Днепра, у Запорожья, генерал-лейтенант Кирпонос стоял в капонире наблюдательного пункта и слушал реку.

Стереотруба стояла на месте, и Кирпонос по привычке прижался к ней, хотя видеть было нечего — темнота была полная. Луны не было, небо затянуто облаками, которые он заказал у синоптиков: попросил прогноз на первую безлунную ночь в начале июля, и синоптики дали четвёртое, и он назначил четвёртое, и облака пришли, как обещали. Но Днепр слышен был отчётливо — не ровный плеск равнинной реки, а другой, рваный, с гулом, с ударами воды о камень, потому что здесь, у Запорожья, были пороги, и пороги в темноте звучали как далёкий непрекращающийся гром.

Рядом стоял полковник Галкин, начальник инженерных войск фронта, с полевым телефоном, прижатым к уху. От камня капонира тянуло холодом, ночным, речным, и в этом холоде был запах, которого не было на Двине у Берёзова: запах мокрого гранита, древний, тяжёлый.

— Галкин.

— Понтонёры на исходных, товарищ командующий. Лодки в воде. Передовой отряд ждёт сигнала.

— Сколько в передовом.

— Двести десять. Три роты, усиленные. Пулемёты, миномёты, сапёрная группа с зарядами.

— Время по графику?

— Артподготовка — шесть ноль-ноль. Переправа передового отряда — шесть десять. Понтонный мост — начало наводки через час после захвата плацдарма. Готовность моста — четыре часа.

— Хорошо. Ждём.

Кирпонос отступил от стереотрубы. Сел на ящик из-под снарядов, стоявший в углу капонира. Закрыл глаза. Не чтобы спать — чтобы не смотреть на часы. Потому что, когда смотришь на часы, время идёт медленнее, и четыре часа превращаются в восемь, а когда не смотришь — время идёт как идёт, и четыре часа остаются четырьмя часами, и это — всё, что у него есть.

V

В два часа ночи Лопатин тронул Сёмина за плечо.

— Подъём.

Сёмин открыл глаза. Не спал, но глаза были закрыты, и прикосновение Лопатина вернуло его из того полусна, в котором он провёл последние два часа, — не сна и не бодрствования, а чего-то среднего, в чём тело отдыхает, а голова нет.

— Подъём, — повторил Лопатин и пошёл дальше, трогая за плечо каждого. Тимохин. Касатонов. Бережной. Васькин.

Васькин сел на нарах. Он не спал — Сёмин это знал, потому что слышал его дыхание всю ночь, неровное, с паузами, какое бывает у людей, которые лежат в темноте и боятся.

— Лопатин.

— Чего.

— Это… оно?

— Оно. Бери оружие, выходи.

Они вышли из блиндажа в траншею. Ночь была тёплая, безлунная, с запахом реки и с тем особенным предутренним холодком, который ложится на дно траншеи, как вода, и холодит ноги, но не поднимается выше пояса. Траншея была полна людей — вся рота, сто шестнадцать человек, стояла и сидела вдоль бруствера, и в темноте были видны только силуэты и огоньки папирос, которые через минуту потушили, потому что Краснов прошёл по траншее и сказал одно слово: «Тушите.»

Сёмин стоял у бруствера, с карабином в руках, и смотрел в темноту. Река была невидима. Тот берег — невидим. Всё невидимо, кроме звёзд, которые проглядывали в разрывы облаков, и кроме дыхания ста шестнадцати человек, стоявших рядом и ждавших.

В четыре часа тишину не нарушили. В пять — тоже. В пять тридцать кто-то из темноты, от штаба батальона, принёс термос с чаем, и чай разлили по кружкам, и пили стоя, молча, и чай был горячий и сладкий, и никто ничего не говорил.

В пять пятьдесят Краснов прошёл по траншее снова.

— Приготовиться.

Сёмин поставил кружку на бруствер. Взял карабин. Снял предохранитель. Проверил обойму. Всё на месте. Рядом Тимохин делал то же самое — автомат, затвор, предохранитель. Касатонов — винтовка, прицел, тряпочка в карман. Бережной — автомат. Васькин — трёхлинейка, и руки его, державшие винтовку, тряслись, и он это знал, и ничего с этим поделать не мог.