Конев приехал первым, за двадцать минут до назначенного часа, утром двадцать девятого марта, и это было в его характере, потому что Конев приезжал рано на каждое совещание, считая опоздание признаком слабости, а раннее прибытие признаком того, что человек ценит чужое время больше своего. Рокоссовский вошёл в приёмную минута в минуту, ровно в девять, и сел на стул у окна с той спокойной естественностью, с какой садятся люди, которым нечего доказывать ни ранним появлением, ни поздним. Кирпонос опоздал на пять минут, и по лицу его, когда он переступил порог приёмной, было видно, что он знает, что опоздал, и что опоздание для него есть физическая боль, потому что люди, воспитанные уставом, опоздания не прощают даже себе.

Они сидели каждый на своём стуле, и Поскрёбышев подал им чай в стаканах с подстаканниками, который никто не тронул. Конев сидел широко, расставив колени, руки на бёдрах, и всей своей фигурой, тяжёлой, плотной, с бритой головой и тяжёлым подбородком, напоминал борца перед схваткой, когда тело уже готово, а команды ещё нет. Рокоссовский сидел прямо, нога на ногу, с папкой на коленях, и в нём было то сочетание мягкости и стали, которое бывает у людей, прошедших через такое, после чего либо ломаются, либо становятся крепче; Рокоссовский стал крепче, но мягкость не потерял, и в том, как он держал папку, было что-то от профессора, а не от генерала. Кирпонос сидел ровно, руки на коленях, спина не касалась спинки стула, и лицо у него было таким, каким бывает лицо устава, если бы устав имел лицо: каждая морщина на месте, каждая складка по регламенту.

Поскрёбышев открыл дверь кабинета и сказал:

— Прошу.

Они вошли один за другим, по старшинству.

Сталин ждал их не за столом, а у стены, у карты, на которой от Великих Лук до Могилёва тянулась синяя полоса, и полоса эта была рубеж Гальдера: траншеи полного профиля, доты, минные поля, колючая проволока в три ряда, артиллерийские позиции в глубине, резервы на расстоянии одного ночного марша. Четыре месяца работы немецких сапёров. Четыре месяца, в которые Гальдер превращал отступление в крепость. Участок от Орши до Могилёва держал Тимошенко, и задача у него была сковывающая, не наступательная, и совещание с ним было вчера, короткое, потому что для такой задачи длинных совещаний не нужно.

— Садитесь.

Сталин не сел сам. Стоял у карты, заложив руки за спину, и смотрел на вошедших.

— Вопрос один. Весна. Как атакуем.

Пауза. Конев, Рокоссовский, Кирпонос переглянулись, но не друг на друга, а на карту.

— Кто начнёт?

— Разрешите, — сказал Конев и встал, потому что сидя докладывать не умел. Подошёл к карте, достал указку, и руки у него были уверенные, и голос ровный, и по всему было видно, что он готовился к этому докладу не один день и знает, что скажет, до последнего слова.

— Мой участок, от Великих Лук до Витебска. Противник закрепился на подготовленных позициях по всей линии, у Витебска по западному берегу Двины, у Великих Лук по высотам южнее города. Траншеи полного профиля, проволока, минные поля. По данным разведки, на всём участке до двенадцати пехотных дивизий, артиллерия эшелонирована на глубину до десяти километров. Единственное место, где можно переправляться, вот здесь, южнее Витебска, полоса в десять километров между болотами и озёрами. На этой полосе три дивизии в первой линии, танковая в резерве, в двадцати километрах от берега.

Он провёл указкой по карте, слева направо, вдоль линии.

— Я понимаю, товарищ Сталин, что от меня ждут фланговый вариант, и я его искал. На этом участке его нет. Справа болота от Двины до Ловати, непроходимые до июля. Слева озёра. Между ними одна полоса сухой земли, и на ней три дивизии, которые знают, что мы придём именно сюда, потому что больше негде. Мой план такой: массированная артподготовка, два часа. Переправа двух армий одновременно, на понтонах. Развитие прорыва танковой бригадой в направлении Полоцка, чтобы перерезать дорогу и не дать остальным резервам подойти.

— Лобовой удар, — сказал Сталин.

— Лобовой, — подтвердил Конев. — На этом участке единственный способ, какой я вижу.

— Какие потери вы закладываете?

Конев помедлил. Не потому что не знал, а потому что знал.

— Высокие. Переправа под огнём есть самое кровавое, что существует в военном деле. Но если артподготовка отработает по их огневым, если авиация закроет небо, если сапёры пройдут минные поля, мы прорвём. За двое суток.

— И потом?

— Потом развитие успеха. Танки вперёд, пехота закрепляет.

Сталин молчал. Смотрел на карту, на участок Конева, на Двину, на синие прямоугольники немецких дивизий, нарисованные разведотделом.

— Сколько потеряете при переправе?

Конев выдержал взгляд.

— При хорошей подготовке пять, семь тысяч в первые сутки. При плохой вдвое.

Пять тысяч в лучшем случае. Переправа через серьёзную реку под огнём всегда стоит крови, и никакая артподготовка не отменяет этого, а только уменьшает. Василевский считал те же цифры по Кременчугу, и цифры совпадали, и это означало, что лобовое форсирование обороняемой реки в сорок втором году стоит примерно одинаково на любом участке фронта.

— Садитесь, — сказал он. — Константин Константинович.

Рокоссовский поднялся не сразу. Сначала раскрыл папку, которую держал на коленях, достал пачку аэрофотоснимков, перевязанную шпагатом, положил на стол. Потом встал и подошёл к карте, но не вплотную, как Конев, а на шаг дальше, и встал так, чтобы видеть не только свой участок, а всю линию от Великих Лук до Могилёва, потому что Рокоссовский думал не участками, а связями между участками, и это было в нём ещё до войны, и Шапошников это заметил первым.

— Мой участок, от Витебска до Орши. Противник тот же, что у Ивана Степановича: траншеи, проволока, мины. Но есть разница. Здесь Днепр уже, чем Двина. Берега ниже. И есть одна точка, — он коснулся пальцем карты, — где река делает излучину, и немецкие позиции образуют выступ. Вот здесь, южнее Орши.

— Подождите. Этот выступ, насколько он глубокий? — спросил Сталин.

— Около пятнадцати километров. Классическая уязвимость: если ударить по основанию с двух сторон, выступ оказывается в мешке. Гальдер это видит, он не дурак. Но у него нет сил прикрыть всё одинаково. Где-то тоньше, где-то толще. Выступ тоньше, потому что гарнизон растянут по периметру.

— Что предлагаете?

— Два удара по основанию. Не переправа в лоб, а охват. Правый фланг через реку южнее излучины, левый севернее. Встреча за выступом, окружение. Гарнизон внутри, три-четыре полка, отрезан, без снабжения. Берём или уничтожаем. Прорыв готов, и прорыв этот не десять километров, а тридцать, по фронту и в глубину.

— Потери?

— Меньше, чем при лобовой переправе. Удары по основанию идут по слабым местам, не по сильным. Если разведка не ошибётся с расположением, три, четыре тысячи.

— А если ошибётся?

Рокоссовский чуть наклонил голову.

— Если ошибётся, мы бьём по сильному месту, думая, что оно слабое. Тогда потери, как у Ивана Степановича. Или хуже, потому что разделённые силы слабее сосредоточенных.

— Весь замысел держится на разведке.

— На разведке, — согласился Рокоссовский. — Но манёвр всегда риск. Без риска только лобовой удар. А лобовой удар это арифметика, и в арифметике у немцев пока преимущество: у них лучше оптика, лучше связь, лучше взаимодействие артиллерии с пехотой. Бить их нужно не арифметикой, а геометрией.

Конев, сидя, чуть повернул голову. Не обиделся, задумался. Арифметика и геометрия. Он это запомнит.

— Садитесь, — сказал Сталин. — Михаил Петрович.

Кирпонос встал. К карте не подошёл. Стоял перед столом, руки по швам, и Сталин, глядя на него, подумал, что если бы Кирпонос родился деревом, он был бы сосной: прямой, крепкий, без единого кривого сучка и без единой живой ветки ниже середины ствола.

— Мой участок, Днепр от Кременчуга до Днепропетровска. Четыре армии на восточном берегу. Противник, группа Клейста, закрепился на западном. Укрепления серьёзные, но не такие глубокие, как на рубеже Гальдера: Клейст отступал быстрее и копал меньше.

— Ваш план, Михаил Петрович?

— Жду ваших указаний, товарищ Сталин.

Тишина. Конев и Рокоссовский не шевельнулись, но Сталин почувствовал, как что-то изменилось в воздухе кабинета, как меняется воздух, когда одно слово падает не туда, куда должно было упасть.

— Я спрашиваю ваш план, — повторил Сталин. — Не мои указания. Ваш.

Кирпонос моргнул. Один раз, быстро.

— У меня есть два варианта, товарищ Сталин. Первый, переправа у Кременчуга, по плану Генштаба. Второй, демонстрация у Кременчуга и основной удар южнее, у Днепропетровска.

Сталин посмотрел на него внимательнее. Днепропетровск, не Запорожье. Кирпонос думал самостоятельно, но недостаточно далеко на юг. Или думал далеко, но не решился сказать.

— Почему Днепропетровск?

— Река там шире, но оборона слабее. Клейст сосредоточил основные силы у Кременчуга, как и Гальдер на севере, там, где ждёт удара. У Днепропетровска второй эшелон, тыловые части. Если ударить быстро, прорвём до подхода резервов.

— А ещё южнее? — спросил Сталин.

Кирпонос помедлил. Сталин видел, как мысль прошла по его лицу, быстрая, как тень облака по полю.

— Ещё южнее, Запорожье. Но там река очень широкая, острова, плотина. Операция сложнее на порядок. Без специальной подготовки рискованно.

— Понял, — сказал Сталин. — Садитесь.

Кирпонос сел. По лицу Сталина прочитать было нечего, и Кирпонос не знал, правильно ли ответил.

И Сталин в эту секунду думал не о докладе, а о человеке: Кирпонос выполнит любой план, какой ему дадут, и выполнит точно, и в этом была его сила, и в этом же был вопрос, на который у Сталина пока не было ответа, потому что на войне план всегда в какой-то момент кончается, а генерал остаётся.

Сталин отошёл от карты. Прошёлся по кабинету, медленно, три шага к окну, три обратно.

— Я выслушал, — сказал он. — Теперь скажу. Директива остаётся прежней: манёвр, не лоб. Это значит следующее.

Он повернулся к Коневу.

— Иван Степанович. Ваш план честный. Вы не прячете потери, не украшаете картину, и это хорошо. Но пять тысяч в первые сутки это дивизия. Целая дивизия, которой не будет на второй день. Ищите другой способ. Не обязательно вместо лобового, может быть, в дополнение: отвлекающий удар, ложная переправа, ночная операция, десант в тыл. Что угодно, что заставит немцев распылить огонь. Привезите мне два варианта, ваш нынешний и один нестандартный.

Конев кивнул. Лицо не изменилось, но Сталин видел, что он не обижен, а думает.

— Константин Константинович. В вашем варианте есть то, чего нет в двух других, и это мысль. Выступ, охват, окружение, всё это работа головой, не числом. Но вы сами сказали: если разведка ошибётся, будет катастрофа. Значит, разведка не должна ошибиться. Нужно знать расположение немцев не приблизительно, а точно. Каждый батальон, каждая батарея. Агентура, авиаразведка, перехват радио. К маю у вас должна быть карта немецких позиций, на которой я увижу каждый пулемёт.

— Слушаюсь.

— И ещё одно. Ваш план работает, если Гальдер не перебросит резерв к выступу до того, как вы замкнёте кольцо. Посчитайте время: сколько вам нужно на окружение и сколько ему на переброску. Если его время меньше вашего, план не работает. Если больше, работает. Геометрия без арифметики не бывает, Константин Константинович.

Рокоссовский чуть улыбнулся, едва заметно, уголком рта.

— Михаил Петрович.

Кирпонос выпрямился.

— Вы предложили два варианта, и это хорошо. Но когда я спросил «а ещё южнее», вы ответили «рискованно». Генерал, который командует полумиллионом человек, не имеет права говорить «рискованно» и останавливаться. Рискованно это начало разговора, а не конец. Доработайте южный вариант. Днепропетровск, Запорожье, посмотрите всё. Острова, плотина, ширина реки, всё это задачи, не приговоры. Решения есть, их нужно найти. К маю жду от вас полный анализ участка от Кременчуга до Запорожья.

— Слушаюсь, товарищ Сталин.

— Общее для всех. Не торопите меня с решением. Я не скажу сейчас, где и когда. Скажу, когда буду уверен. А буду уверен тогда, когда каждый из вас привезёт мне план, в котором учтено всё: лучший случай, худший и запасной вариант на случай, если первый не сработает. Война не прощает одного плана. Война прощает только два.

Он помолчал.

— И последнее. Вы первые советские генералы, которым предстоит атаковать подготовленную оборону умного противника. Не фанатика, не безумца, а профессионала. Гальдер знает своё дело. Клейст знает своё. Они будут готовы, и они не побегут. Это будет трудно. Труднее, чем всё, что было до сих пор. Готовьтесь к этому.

Конев, Рокоссовский, Кирпонос встали одновременно, по привычке, вбитой годами: когда командующий заканчивает, встаёшь.

— Вопросы?

— Разрешите, — сказал Рокоссовский. — Координация между фронтами. Если мы атакуем одновременно, Гальдер не может перебрасывать резервы. Если по очереди, может.

— Правильный вопрос. Василевский готовит общий план. Координация через Генштаб. Но инициатива ваша. Каждый знает свой участок лучше, чем Москва. Планируйте сами, координируйте через Василевского.

— Понял.

— Свободны. Доклады к маю.

Они вышли. Дверь закрылась.

Сталин вернулся за стол. Папка Василевского лежала на месте, раскрытая на карте южного фронта, и в правом верхнем углу, карандашом, мелким почерком, было написано: «А если не Кременчуг?» Он закрыл папку и убрал в левый ящик, к срочному. Три доклада придут к маю. Из трёх нужно будет собрать один, и этот один ляжет на стол приказом, и отменить его будет нельзя.

Он снял трубку телефона.

— Соедините с Василевским.

Василевский ответил через полминуты.

— Александр Михайлович. Кирпоносу направьте группу топографов для работы на участке от Днепропетровска до Запорожья. Негласно. Оформите как плановую геодезическую съёмку. Срок — три недели.

— Понял, товарищ Сталин.

Он положил трубку. Сел за стол. Придвинул к себе следующую папку.