Старик Петухов поправлялся настолько медленно, что врачи все еще не решались сказать, миновала ли опасность. Отравление сулемой поддается лечению трудно, но, с одной стороны, слабый сравнительно раствор сулемы, а с другой – железное здоровье старика Петухова давали возможность надеяться, что он останется жить, тем более что отравление скоро было захвачено и помощь подана вовремя. Однако Тимофей Тимофеевич до сих пор не мог ни говорить, ни двигаться. Здоровье Гани было в лучшем состоянии. Послеродовой период не осложнился и проходил нормально; побои и ушибы быстро заживали, и на днях врачи обещали разрешить молодой женщине вставать с постели. Третий больной, Степанов, на следующий же день выписался из больницы и теперь энергично приводил в порядок дела завода, где после всех минувших событий не только остановились работы, но произошел полный переполох: рабочие почти все разбежались, машины и станки были брошены; квартира хозяина опечатана полицией; на дворе толпились постоянно посторонние любопытные. Степанов немедленно принялся за водворение порядка, пустил в ход машины, уволил одних рабочих, взял других и привел завод в надлежащий вид. Тут же он узнал ошеломившую его новость о побеге Макарки.

– Господи! Опять все это затянется! Теперь он исчезнет, и несчастная дочь Петухова будет десять лет считаться законной женой самозванца Куликова! Что станется с Павловым? А ведь злодей был в руках правосудия!

Степанов решил повидаться с Павловым и отправился в больницу. Старик Петухов, увидев своего управляющего, усиленно замигал глазами, и на его лице отразилось радостное чувство. Видно было, что он все слышит, понимает, сознает и не может только ничего сказать! А сказать и спросить было много о чем! Павлов, не отлучавшийся ни на минуту от дорогих страдальцев, привык уже угадывать мысли старика и умел разговаривать с ним по глазам. Ганя не меньше отца обрадовалась появлению Степанова и протянула ему обе руки.

– Дорогой наш, как вы себя чувствуете? Прошли ваши отеки?

– Я совсем здоров, Агафья Тимофеевна, вы обо мне не беспокойтесь, как вы себя чувствуете, что вы делаете, скоро ли встанете, что говорит врач о папаше?

– Слава Богу, все по-хорошему! Теперь идет на выздоровление! Наш добрый друг, Дмитрий Ильич, не спит дни и ночи, не отходит от нас! Не слыхали, что делается на следствии? Уличили моего мужа? Ведь его арестовали и закованного отправили в тюрьму! Сознался ли он? Скоро ли я буду совершенно свободна?

– Скоро, скоро, – отвечал сконфуженно Степанов, стараясь не глядеть в глаза своих дорогих друзей. Петухов тревожно ловил взор Степанова, как бы угадывая новое несчастье. И Ганя почувствовала что-то не совсем ладное. Если бы все обстояло хорошо, то Степанов поторопился бы сообщить все детали, подробности, он насладился бы сам этими рассказами, а не ограничился бы лаконическим «скоро».

– Мне нужно еще расписаться здесь в конторе, – сказал Степанов, – не можем ли мы с Дмитрием Ильичем оставить вас на минуту?

– Конечно, – грустно сказала Ганя, – я ведь почти здорова.

Едва они вышли, Павлов схватил руку друга:

– Вы нарочно увели меня, чтобы не говорить при них. Новое несчастье: Макарка обманул их и убежал?

Степанов утвердительно кивнул головой.

– Я так и думал! Густерин остался верен себе: он со своею осторожностью делал все, чтобы дать Макарке свободу! Почему они не связали злодея? Не скрутили ему рук и ног?

– Ягодкин предлагал, но Густерин не счел себя вправе.

– Право! Право! Какие могут быть права с каторжниками-душегубами! Вот теперь и целуйся с ним, что же они думают делать?

– Не знаю. Я не был у Густерина. Трудно поймать Макарку. Горячее поле непроходимо для полицейских, а Макарка знает все ходы и выходы. Он выйдет куда-нибудь за Лигово, и поминай его как звали! Хорошо еще, что успели захватить все его капиталы, вещи, улики.

– Не все ли это равно, когда упустили самое главное?

– Нет, теперь можно все-таки начать процесс о разводе, о признании брака недействительным.

Они замолчали, оба хорошо сознавая, что положение сделалось затруднительным и тяжелым. Консистория не примет этих улик для расторжения брака, потому что и сам Густерин со следователем не вполне уверены в личности Макарки-Куликова. Очная ставка между орловским мещанином Куликовым и зятем Петухова не успела состояться; последнего не предъявили никому из знавших Макарку; все улики обличают в зяте Петухова только преступника, убийцу, душегуба, но все это еще недостаточно для расторжения брака, как не доказано, что он бродяга Макарка, или пока его не лишили судом всех прав состояния, если он не лишен уже их ранее; словом, так или иначе, с бегством мужа Гани ее брак остается в силе на неопределенные годы и мечтам Павлова не суждено осуществиться.

– После убийства Смирновых Макарка бежал и скрывался десять лет. Очевидно, и теперь он не скоро появится в Петербурге. Ганя, Ганя, не суждено тебе быть счастливой! Гарантированы ли мы, что Макарка раньше, чем покинуть Петербург, не посетит ночью семью Петуховых, как он посетил семейство Смирновых. Никакие запоры и стражи не могут уберечь нас от этого страшного разбойника!

– Вы правы. Но что же, что теперь делать?

– Поезжайте сегодня же к Густерину и посоветуйтесь, а теперь пойдем к нашим больным. Они, кажется, угадывают истину. Не лучше ли сказать им, уверив, что на след Макарки напали.

– Как хотите, не повредить бы только.

Они вошли в палату.

Ганя сидела на кровати и держала руку отца, из глаз которого текли слезы. Старик смотрел на дочь и мычал что-то, тщетно стараясь произнести фразу. Ганя успокаивала его:

– Папенька, только бы нам скорее встать и вернуться домой! Макарка… Он ведь сам сказал, что он Макарка! Он не может войти больше в наш дом! Я клянусь вам, что чувствую себя совсем здоровой и вам нечего беспокоиться.

– Что это? Слезы! – воскликнул вошедший Павлов. – Ради Бога, Тимофей Тимофеевич, что с вами? Чего вы волнуетесь? Разве я не подле вас? Разве вы не благословили вашу дочь на брак со мною? Остальное уже мое дело! Если я сумел освободить вашу дочь, когда она принадлежала другому, то сумею отстоять свою невесту! Неужели вы не верите мне?

Старик замигал, замигал. Павлов приложил голову к его груди: сердце учащенно билось.

– Скажите нам всю правду, – произнесла Ганя, – что случилось? Папенька хуже будет тревожиться!

– Извольте. Макарка выскочил на Горячее поле, и его теперь травят там, как тигра или льва. Он отбивается кинжалами, прячется в кочках, но его все равно поймают: живым или мертвым – это, надеюсь, для нас безразлично! Вот и все. Степанов советует прямо подстрелить его, но судебные власти хотят взять его во что бы то ни стало живым. Клянусь вам, что я говорю правду и тревожиться нам нечего!

Старик, видимо, стал спокойнее и закрыл глаза. Из груди его вырвался протяжный стон.