Было хмурое пасмурное утро, каких много в петербургском мае. Угрюмо выглядывали неприветливые болота Горячего поля, и без того представляющего мрачную картину. В такую пасмурную погоду тундры Горячего поля даже на заставных бродяжек наводят тоску и уныние. Но это утро особенно было печально для бродяжек. Пузан Мурманский прощался со своей подругой Маланьей, которая не пережила минувшей зимы и умирала. Умирала она, собственно, давно, еще с прошлой осени, когда кашель душил ее целыми ночами, но теперь, видимо, пришел конец. Холодная зима, проведенная в куще у пяти бугорков, и мокрая весна окончательно подорвали силы Маланьи, которая два месяца не могла уже вставать со своего соломенного ложа. Несмотря на свои двадцать семь лет, Маланья считалась «старушкой» и сама сознавалась, что ей «пора уже умирать», но смерть долго не приходила, хотя надежды на выздоровление не было никакой. Она только связывала руки бедному Пузану, ухаживавшему за нею с полным самоотвержением. Всему бывает конец, пришел конец и Маланьиной болезни. Она в эту ночь раза три «отходила». Обрадованный Пузан спешил накрыть ее рогожей, заменявшей саван, и принимался читать «Господи, очисти грехи наша, Владыко, прости беззакония наша», как вдруг Маланья поднималась, сбрасывала рогожу и, испуганно смотря на Пузана, спрашивала:

– Никак ты меня отчитываешь?

– Отчитываю, Малашка, да помирай же ты Христа ради, извела меня всего!

– Пузан, – вдруг взмолилась Маланья, – свези ты меня в больницу!

– Эка, надумалась, да как же я повезу? Меня заберут, я не могу выходить за «полосу»[17], а у тебя паспорта нет: иди сама, коли можешь!

Маланья горько усмехалась и падала на солому. Наконец под утро больная в четвертый и последний раз стала отходить. Она потянулась, захрипела, тупо уставила потухшие глаза на Пузана и несколько раз отрывисто вздохнула.

– Тяжело? – спросил Пузан.

Но Маланья не могла ответить и вдруг перестала дышать.

– Кажись, совсем, – произнес Пузан, перекрестился и покрыл покойницу рогожей. – «Господи, очисти грехи наша, Владыко…» – послышался его монотонный голос.

Несколько бродяжек из соседних кущей пришли отдать последний долг усопшей.

– Вечная память!

– А что, Пузан, хоронить будешь?

– Где ж мне хоронить?

– Да ты ночью подбрось ее к заставе, полиция похоронит!

– Ишь, бусурман какой! Нешто не знаешь, что с улицы не хоронят; отправят в клинику, к дохтурам и там распотрошат. За что же ее, сердешную? Мы здесь похороним, на Косом повороте.

– Когда зарывать будешь?

– Сегодня вечером. Надо торопиться, а то, грехом, как бы опять не встала! Вишь, смерть не берет ее! Измаялась совсем, да и меня измучила.

– Ладно, придем на поминки.

Пузан самым добросовестным образом читал весь день над своей Маланьей Псалтырь и поглядывал, не шевелится ли рогожа. Но Маланья почила безвозвратно. С закатом солнышка стали собираться поминальщики. Впереди всех шла Машка-певунья. Большая часть бродяжек только что проводила Гуся и возвращалась взволнованная, озлобленная.

– Помните, товарищи! Мы должны отомстить Макарке за смерть Гуся, нашего бедного, доброго Гуся, принявшего такую мучительную, страшную смерть. Злодей Макарка не пощадил своей Аленки и не пощадил нашего Гуся! Он больше не товарищ нам. Он общий наш враг, и мы должны вооружиться против него! Сегодня же ночью мы обыщем все кочки и бугорки нашего поля! От нас ему некуда скрыться! Живого или мертвого мы найдем его и предоставим Густерину!

– Машка, чего ты так озлобилась на Макарку?

– А разве вы все не озлобились? Разве вы не клялись мстить за вашего вожалого? Мне Гусь мил был как человек только! Я не заставная и к Горячему полю не принадлежу, мне все равно, только как человека жаль Гуся! Такого вожалого вам не найти скоро! Долго ли Тумба правил вами?! Небось при Гусе Рябчик не посмел бы зря человека зарезать, да и меня не тронул бы! А что вышло? Я, дура кабацкая, арестовала вашего вожалого и отдала в руки полиции! Не срам разве? То ли было при Гусе…

– Машка, а если мы тебя убьем за Тумбу?

– Хо-хо-хо… Не испугать ли вздумали меня? На, берите, бейте! Где вам, молокососам! Вы без меня и Макарку не поймаете, а я головой ручаюсь, что он будет в моих руках, и я сама поведу его к Густерину.

– Да ты ведь не знаешь его в лицо.

– Макарку-то?

– Еще не известно, Макарка ли это… Может быть, Куликов…

– А вот увидим, коли не Макарка, я сама скажу Густерину, что он ошибается! Но зачем Куликову было бы травить нашего Гуся? А Макарке есть расчет. Он с Гусем пополам Смирновых перерезал и обманул Гуся при расчете! Верно, потом Гусь узнал его в шкуре купца и грозил донести, вот он его заманил в погреб и укокошил.

– Разве они вместе резали Смирновых?

– Гусь сам рассказывал, он врать не стал бы!

– «Упокой, Господи, душу рабы твоея…» – послышалось пение Пузана.

Все перекрестились. Машка вползла в кущу и сняла рогожу с покойницы.

– Надо обмыть ее; дайте воды.

Пузан принес в лукошке воды. Машка сняла с покойницы единственную рваную рубашку, сполоснула ее и якобы «чистую», хоть и мокрую, одела опять на тело умершей.

– Вот, по-хорошему. Что ж ты, Пузан, глаза ей не закрыл? Это твое дело.

– А могилу приготовили?

– Кто готовить-то будет?

– Пойдемте миром копать…

– Машка, запевай «со святыми упокой»…

Среди гробовой тишины раздался звонкий и сильный голос Машки. Голос звучал такою печалью и унынием, что все присутствующие невольно сосредоточились, и на глазах некоторых заблестели слезинки. Даже шелест листьев и крики галок смолкли в эту минуту. Тишина была торжественная. Маланью положили на одну гнилую доску и прикрыли другой, так что получилось подобие гроба. Голову нес Пузан, ноги – Машка. С обнаженными головами бродяжки провожали подругу «в место вечного упокоения». Процессия шла, не разбирая дороги, местами по колено в болоте, и только часа через полтора достигла приготовленной могилы, или, вернее, неглубокой ямы. Маланью положили на дно ямы. Машка запела «вечную память»; присутствующие подтягивали, но голос певуньи покрывал всех и далеким эхом отдавался в пространстве. Все усиленно крестились. Крестились громилы, только что вернувшиеся со своих преступных проделок, быть может, недавно еще оросившие свои пальцы кровью неповинных жертв. Они сознавали, что не имеют права креститься, и в обыденной жизни никогда не осеняли себя крестным знамением, но эти «кресты» всецело относились к покойнице. За нее надо перекреститься. Она не может ведь перекреститься, а ей нужно. Нужно потому, что покойница не могла исповедоваться. У Горячего поля нет священника, как нет и доктора, больницы и тому подобное.

И вот бродяжки усиленно крестились, клали земные поклоны, но мысленно они были далеки от молитвы, оставаясь сумрачно сосредоточенными на «собачьей смерти» Маланьи.

Воистину смерть «собачья», но такая же точно, если не хуже, ждет каждого из них. И жизнь, и смерть одинаково неприглядны, полны лишений, убожества. А предложите им переменить эту жизнь, обещайте им прощение, возврат к честному труду, спокойное, тихое существование под сенью закона, права, церкви. Увы! Все они, как некогда Машка-певунья, скажут:

– Мы не расстанемся с нашим привольным Горячем полем, с полною свободою, нашими излюбленными кущами, попойками, играми, компаниями, сладкими волнениями и тревогами при вылазках. Как воробей не променяет своего крошечного гнездышка на комфортабельную, сытную клетку, так и заставный громила не пойдет ни в работники, ни в богадельню!

– Прости нас, Маланья, пошли тебе, Господи, царствие небесное, – произнесла Машка, бросая ком грязи на гробовую доску.

То же повторили и все, начиная с Пузана. Последний утер рукавом навернувшуюся слезу и, махнув сильно рукой, произнес: «Эх-ма!..»

Через четверть часа могилу закопали и поставили на ней из прутьев крест.

– Мертвые, спите сном мирным, а живые – выпьем, – продекламировал бродяга Петр, пришедший на похороны с двумя полуштофами в карманах.

– Помянуть следует, – согласился Пузан, – у меня заготовлена давно уже четвертная.

– Да-с! Ну теперь, ребята, надо заняться Макаркой, – сказал Петр, – обещано ведь пятьсот рубликов…

– Обещано, да не нам; кто нам пятьсот рублев даст, коли мы и явиться-то за получением не можем; один выслан, другой разыскивается, третий осужден. Разве вот Машка получит?

– Получу! Беспременно получу и всем поровну разделю! Только, голубчики, поймайте его проклятого! Полно ему душить правого и виноватого.

– Что ж, ловить так ловить! Давайте делить, кому где искать!

– Надо только до Лиговки брать, за реку ему не уйти, а в эту сторону до рогатки; вернее всего, он в лишане[18] где-нибудь скрылся.

– А не ушел ли он на скотопригонный двор и оттуда в город?

– Не успел. Там везде пикеты расставлены, он не рискнет, будет выжидать. Здесь он считает себя в безопасности, и точно полиция взять его в лишане не может.

– Наливайте, выпьем за упокой души Маланьи.

– Лиха была покойница выпить, да и мы не уступим, – произнесла Машка, приложив горлышко полштофа ко рту.

– Важно! Вот где жизнь-то настоящая! Пей, пока в яму не зарыли!

Закуски почти не было. У кого кусок хлеба, у кого одна корка, а Петр вытащил два гнилых старых огурца.

– Так, братцы, сегодня же пойдем на поиски! Кто найдет, давай совиный свисток. Одному его не взять, надо собраться всем. Трое в лишаны, двое за бугорки, один за рогатку, двое к сизым кочкам, а я буду тереться против скотопригонного, – распоряжалась Машка.

– Ладно. Коли не успел уйти в город, от нас не уйдет. Загоним в корявое болото и крышку сделаем.

– Хвалиться погоди! Макарку взять не Тумбе чета или Рябчику, – перебила Машка, – лучше вы добром да лаской. Будто нечаянно встретились, услуги предложите, а там как руки скрутим – наша будет воля!

Машка тряхнула головой, провела рукой по лбу и, нахмурившись, затянула: «Со святыми упокой».