Тимофей Тимофеевич снова жил с Ганей, которая быстро стала поправляться и воскресла душой. Наступили дни, очень похожие на доброе старое время с той только разницей, что заводом всецело заведовал Куликов.

Старик Петухов и дочь как-то безотчетно предались полному покою. Когда они сходились, то любили сидеть молча, рядом, изредка прерывая свое созерцательное состояние короткими фразами.

– Ганя, можешь ли ты его полюбить?

– Нет, папенька…

– Как же будет?

– Не знаю…

И долгая пауза…

– Надо развод устраивать…

– Надо, папенька.

– А как его устроить?

– Не знаю, папенька…

Однажды, спустя неделю или две по водворении Гани в родительском доме, старику доложили, что пришел бывший его управляющий Степанов. Тимофей Тимофеевич обрадовался и побежал к нему навстречу.

– Николай Гаврилович, голубчик, ты ли это, – бросился он к нему на шею и заплакал.

Прослезился и Степанов. Ганя, свидетельница этой встречи, стояла радостная, торжествующая как никогда! Степанов поцеловал ей руку и шепнул, что ему нужно с ней о многом, многом переговорить. Больше часа продолжались дружеские излияния. О заглазной отставке «верного слуги», разумеется, не было и помину. Петухов не мог на него наглядеться и сказал, что он не согласен опять расставаться с ним.

– Переезжай опять к нам, пока я не умру! А умру, завод откажу дочке и ты будешь полным управителем.

– А зять ваш, Иван Степанович? – спросил Степанов.

Петухов нахмурился, сдвинул брови.

– Зять не оправдал моего доверия, мы не свели еще с ним счетов. Слышишь, Николай Гаврилович, – прибавил старик, – вези вещи и переселяйся сюда! Я давно хотел послать за тобой, а пришел сам – спасибо! Значит, любишь меня и Ганю. Коли не любил, не пришел бы, правда?

– Правда, Тимофей Тимофеевич, только куда же я перееду к вам? Мою квартиру занимает Иван Степанович.

– Найдем тебе место, у нас в доме можешь занять пока две комнаты.

– Пока?

– Ну да, пока я зятя выселю. С ним надо кончать.

Степанов не стал больше расспрашивать и вопросительно посмотрел на Ганю. Та сидела, опустив глаза. Николай Гаврилович сгорал нетерпением скорее рассказать все о Куликове, о начальнике сыскной полиции, начавшемся дознании, но хотел переговорить сначала с Ганей. Между тем Тимофей Тимофеевич потащил его на завод и стал все показывать. Завод пришел в полный упадок, и они оба видели это ясно. Хорошие мастера все разошлись, бо’льшая половина станков не работала, некоторые подмастерья выделывали почти не отделанную кожу и портили только товар.

– Где ты был? – спросил старик нового главного мастера, явившегося откуда-то, когда они пришли в мастерские.

Тот замялся.

– Хорош мастер, нечего сказать, посмотри, какую кожу выпустили в дело.

Мастер засуетился, остановил станок и вырвал у рабочего кожу.

– А где Иван Степанович? – продолжал старик.

– Их нет.

– Куда он ушел?

– Не могу знать, их второй день уже нет.

– Как, он и дома не ночевал?

– Не ночевали-с.

Тимофей Тимофеевич переглянулся со Степановым, и оба пошли дальше.

– Вот вам старый управляющий, – обратился Тимофей Тимофеевич к главному мастеру, указывая на Степанова, – теперь он опять будет заведовать всем, а зятя, когда он вернется, попросите ко мне.

– Слушаю-с.

После подробного осмотра завода они вернулись в дом, и Степанов зашел в комнату Гани. Бедная жертва бросилась к нему на шею так же, как и ее отец. И она видела в Степанове если не избавителя, то, во всяком случае, верного, преданного друга. Они уселись на диванчике. Николай Гаврилович взял ее руки и, глядя в потухшие глаза, начал:

– А я вам принес радостную весть. Скоро, скоро вы не только будете свободны, но…

Она отрицательно покивала головой.

– Я не могу быть свободна. Для меня все кончено, все потеряно!

– Что вы, Агафья Тимофеевна, да вы опомнитесь, что вы говорите!

– Дорогой Николай Гаврилович, я жена Ивана Степановича, и для меня не может быть ни свободы, ни выхода.

– А если окажется, что ваш муж не Куликов Иван Степанович, а беглый каторжник Макарка-душегуб, скрывающийся под чужою фамилиею? – тихо прошептал ей на ухо Степанов. – Если окажется, что настоящий Куликов давно женат, имеет взрослых детей и благополучно живет в Орле?

Ганя вспыхнула, глаза ее широко раскрылись, она трепетала, низко нагнувшись к Николаю Гавриловичу.

– А если окажется, что каторжник Макарка-душегуб купил за пять рублей у Куликова паспорт и под чужой фамилией явился купцом и обманул всех, даже бдительное правосудие. Если окажется, что он загубил сотни душ и ему место на виселице!

Ганя крепко стиснула Степанову руку и дрожала от ужаса.

– О! Я чувствовала все это на себе. Я испытала и сама все это. Вы не знаете, что я пережила! Я удивляюсь еще, как я жива!

– Все, что я вам говорю, сделалось уже достоянием правосудия. Слушайте, я расскажу вам все подробно.

И Степанов передал со всеми деталями свое посещение начальника сыскной полиции.