В доме Петуховых приготовления к свадьбе в полном разгаре. Портнихи, модистки, белошвейки работают с утра до ночи.

До свадьбы осталось пять дней, а приданое еще наполовину не готово. Тетка Анна с ног сбилась в хлопотах: надо выбрать церковь, условиться со священником и певчими, пригласить шаферов, дружек, посаженых отца и мать, приготовить невесту к венцу, запасти все приданое, свадебные подарки, устроить пир на всю заставу, обставить квартиру – гнездышко для молодых.

С появлением в доме старухи-тетки Ганя совершенно стушевалась и целыми днями просиживала в своей комнате. У нее окончательно опустились руки, пропала энергия, и она безучастно ко всему относилась.

Тетка Анна из кожи лезла, чтобы в короткий срок успеть все устроить. Благодаря деньгам, разумеется, нетрудно было скоро все достать и сделать что нужно, а Петухов денег не жалел – трать, бери сколько хочешь.

Нечего и говорить, что Куликов даже не допускал мысли об отсрочке. В церкви было сделано уже оглашение, свою квартиру он подновил, заново меблировал; привез невесте роскошный бриллиантовый фермуар[14] в подарок – словом, как жених был на высоте своего положения. Когда он привез драгоценный подарок, а Ганя не хотела брать, старуха-тетка пришла в негодование:

– Что это ты, Ганя, дурачишься?! Разве можно ломаться так с женихом? Где это видано?! Иван Степанович такой милый, любезный!

Притихли как-то, пригорюнились и защитники Гани. Николай Гаврилович, бедный, целые дни рыскал по городу, собирая справки и сведения о Куликове, но решительно ничего не узнал. Дмитрий Ильич Павлов уехал в Орел, но от него не было никаких известий. Он мог задержаться в Москве и отказаться совсем от поездки в Орел, тем более что эта поездка была довольно гадательна, да притом в такой короткий срок трудно было что-нибудь сделать.

Так проходили последние дни. Ганя еще побледнела, похудела и сделалась еще более нервной. Каждый стук заставлял ее вздрагивать, каждый неожиданный крик приводил в трепет. Все реже выходила она из своей комнаты и все больше молчала.

Наконец в среду, то есть за три дня до своей свадьбы, поздно вечером накинула она платок и как тень вышла из дому, направляясь к заводу. Николай Гаврилович точно ждал этого визита и выбежал навстречу девушке.

– Агафья Тимофеевна, а я хотел сам вызвать вас. Телеграмма есть от Павлова. Вот, читайте: «Постарайтесь на неделю отложить свадьбу. Тороплюсь выехать. Может быть, успею, но лучше отложите хоть на два дня». Видите, видите, – радостно произнес Степанов, – я недаром говорил!

Ганя была, однако, по-прежнему бледна и мрачна. Она отрицательно покачала головой.

– Знаете ли, я не верю уже ничему!

– Полноте, Агафья Тимофеевна, как же не верить?

– Отложить свадьбу невозможно, а он сам опоздает вернуться! Да и какие у него сведения?! Кто еще нам поверит?

– Вот мы и запросим Павлова, какие у него сведения. Пусть телеграфирует, мы тогда покажем телеграмму папеньке, и вы прямо скажете: я не хочу венчаться с бродягой! Я хочу сегодня же послать телеграмму, спросить, какие «важные указания» он получил. Павлов не такой человек! Он зря писать не будет! Идите дорогая, ложитесь спать и будьте покойны. Я сейчас отправлю телеграмму. Теперь вы спасены!