Прежде чем труп Сеньки-косого опустить в импровизированную могилу, карманы его платья были осмотрены и в одном из них нашли около трех тысяч рублей кредитками, частью выигранные в прошлую ночь с товарищей, частью собственные. Тумба предложил разделить эти деньги поровну между всеми участвующими в погребении.

– В самом деле, не в землю же деньги зарывать, тем более что часть денег покойный с нас же выиграл и забастовал играть.

– Да, конечно, это не грабеж. Все равно наследников на эти деньги найтись не может.

Тумба передал деньги Настеньке, и погребение продолжалось. Вьюн сказал нечто вроде надгробного слова:

– Мы не хотели тебя убивать, а судьба решила иначе! Что делать?! Ты успокоился навеки, а наше будущее еще сокрыто от нас! Может быть, наш последний час еще горше будет!

– Помянуть покойничка, братцы, следует, – предложил Тумба. – Благодаря ему, мы все теперь с деньгами и погромы наши можем отложить. Настенька, еще бутыль да готовь закуски.

– А Федька-то так и бежал, – произнес Рябчик.

– Ну, Федька-то не опасен: ему только бы унести самому ноги! Вот кабы Сенька ушел – жди какой-нибудь беды… Это зверь был, а не человек.

– Не тем будь помянут, покойничек!

– Ну, брат, его помянуть больше и нечем! Все мы хороши, а Сенька много выше! Мы придушим, когда нужда заставит, а он душил просто для удовольствия! Себя тешил. Это второй Макарка-душегуб был! Помните Макарку? Где-то он теперь! Тоже, может быть, принял этакую смерть.

И Тумба показал пальцем по направлению свежей могилы.

– Да, Макарка много выше Сеньки был! Тот десятка два перерезал в одной Вяземской лавре и резал без ошибки, как быкобоец!

– Когда он тогда исчез, когда в полторацком флигеле Аленку зарезал и всю семью купца Смирнова передушил?

– Исчез, как в воду канул.

– Да, наша судьба такая! А Гусь? Помните: на глазах как в воду канул.

– Ну, выпьем, братцы, за упокой души товарища. Плохой был товарищ, а все же свой, и жаль Сеньку-косого.

Все выпили, отерли рукавами губы и потянулись к закуске.

– По первой не закусывают, – произнес Тумба, наполняя стаканы.

Опять выпили.

– Теперь давайте делить наследство. Сколько нас – тринадцать человек. У-у-у! Плохая, братцы, примета: кому-нибудь несдобровать. Держите ухо востро! Антошка, ты чего не пьешь? – обратился Тумба к Антону Смолину, который поставил свой стакан.

– Не могу, спасибо, я много не пью.

– Барышня он у нас. Шел бы ты лучше на службу служить! Не годишься ты в громилы.

– Дайте вот дотерпеть до срока высылки, тогда получу паспорт и пойду служить. Я ведь не судился и не сидел ни разу!

– Агнец настоящий. Что тут говорить: чужими руками жар загребаешь!

– Нет, я ни в чем не отказываю вам: что прикажете – все исполняю; сам не работаю, потому что не умею, а что поручают – в точности делаю. Я благодарю за вашу хлеб-соль и не хочу дармоедом быть!

– Это верно, – подтвердил Тумба, – он, братцы, много честнее и добросовестнее нас! Что правда, то правда!

Настенька принесла кучу депозиток Сеньки-косого.

– Делите. Тут две тысячи восемьсот тридцать шесть рублей, – сказала она.

– Я предлагаю, братцы, как разделить. Нас тринадцать человек; по двести рублей составит две тысячи шестьсот рублей, а остальную мелочь отдать Настеньке на платье… Согласны?

– Браво, браво! – закричали все.

Настенька улыбнулась и погрозила Тумбе пальцем:

– А сам не можешь мне платье сшить? На общественный хочешь счет отыграться!

Все засмеялись. Тумба вскочил, обнял Настеньку:

– И мои двести возьми! Ты думаешь, я тебя обижу? Вот тебе на дорогу и хватит! Завтра бери Тумбачонка и отправляйся с Богом. Я тебя выведу к подъезду в Лигово, а оттуда садись на Ригу, и поминай тебя как звали! В столицу тебе страшно теперь показываться. За нами в оба следят.

– Ну, господа, – встал Рябчик, когда дележ был окончен, – пора хозяевам и покой дать. Они ведь не спали еще, да и нам отдохнуть пора! По норам! Спасибо, Тумба.

– Спасибо, спасибо! – подхватили все хором.

Скоро полянка опустела. Громилы разбрелись попарно. Чувствовали они себя прекрасно. Сыты, пьяны и по двести целковых у каждого в кармане! Только один Антон Смолин был угрюм, печален и пошел в одиночестве. Смерть Сеньки, похороны, дележ его денег – это все коробило его и удручало. Он достал свои бумажки. Четыре двадцатипятирублевые и десять красненьких. Некоторые были в крови. Брр! Какие нехорошие деньги…

«Что же, – думал Смолин, – теперь я могу уехать в деревню. С деньгами я там могу хорошо устроиться. Бог с ней, со столицей! Деньги я не украл, чужой души не загубил, совесть спокойна, чего же мне здесь на Горячем поле болтаться?!»

И он ухватился за мысль как можно скорее уехать на родину. Одна только опасность: как добраться до Николаевского вокзала? Не забрали бы в обход, а то опять по этапу отправят. Да костюм подновить хорошо бы. «Ну, как-нибудь выберусь!»

Смолин пробирался по тропе к заставе. Бессонная ночь давала себя чувствовать. Он шел нетвердо, глаза слезились. Смолин прилег отдохнуть на кочке под кустиком. Сладкие грезы о хозяйстве усыпили его, и он захрапел богатырски. Вот уже он и в деревне, женатый. Груша в повойнике возится у него. Она его баба, а он ее мужик. У них всего вволю, дом – полная чаша. Груша скоро подарит ему наследника. Хорошо им, ах как хорошо! Вдруг соседняя гора в поле начала двигаться, идет на их деревню, надвинулась, рассыпалась, погребла все… Он стал кричать, проснулся и увидел около себя двух дворников с бляхами на груди и кнутами в руках. Господин в котелке кричал:

– Бери его, гони, смотри не выпустите, гони к нашим!

Смолин протер глаза и обомлел! Он попал в полицейский обход… Цепью расставленные стражники медленно сходились, постепенно суживая оцепленный круг. Почти из каждого куста выгоняли ночлежника или бродяжку, оборванного, общипанного, заспанного. Как зайцы в западне, они пробовали метаться во все стороны, но, встречая везде кнут, быстро покорялись и безропотно повиновались приказаниям, группируясь в толпу таких же бродяжек, как и они. Толпа росла. Смолин стал присматриваться и увидел Федьку-домушника, попавшегося раньше его. Они переглянулись, и Федька стал незаметно приближаться к нему. Между тем цепь обозначилась во всех концах и отовсюду гнали мужчин и женщин. Все это были пропившиеся рабочие; настоящих громил никого, кроме двух случайно попавшихся: Федьки и Смолина. И они никогда не попались бы, не беги Федька от преследования товарищей-судей и не замечтайся Смолин. Впрочем, Смолин и не был вовсе громилой, он только был самовольно вернувшимся в столицу и, кроме того, «не имеющим определенных занятий и местожительства», что, в свою очередь, составляет преступление как «праздношатайство» и «бродяжничество».

Цепь обхода сошлась. В середине толпы образовалось человек четыреста. Начальник обхода, господин в котелке, стал сортировать толпу.

– У кого паспорт есть? Подходи по очереди.

Кто с паспортом, получал толчок в спину и вылетал за цепь. Некоторые рабочие в передниках, замазанные краской, с инструментами; они пришли на поле завтракать, потому что в свой угол идти далеко, а в трактир дорого, и угодили в облаву. Их тоже вытолкнули из цепи. Образовалась из толпы группа около сотни человек. Все без паспортов, без работы, квартиры и гроша денег. Большинство было довольно аресту и не просились на свободу.

– По крайней мере, в тепле посидим и сыты будем. Теперь не лето красное, а пятачков на ночлег не напасешься.

Смолин с Федькой не подходили вовсе к сыщику. Они понимали, что обмануть опытного чиновника им не удастся.

Всех собранных погнали в Нарвскую часть для опроса, обыска и сортировки. Некоторых прямо надо отправить в распоряжение судебных властей, других в пересыльную тюрьму, а третьих для обыска и опроса в управление сыскной полиции и антропометрическое бюро. Арестантов гнали по Забалканскому проспекту.

– Пропали мы, – шепнул Федька, – теперь не улизнешь.

– A-у! И там не уйти было, только спина чесалась бы теперь!

– Разве махануть под ворота и залечь на помойной яме?

Они шли срединой проспекта. Все встречавшиеся экипажи давали им дорогу. Только выгоны конок приходилось обходить.

Смолин обернулся, взглянул на империал только что прошедшей конки и не верил глазам: на империале сидел и кивал ему головой Федька-домушник.

«Что за притча? Сейчас рядом шли, и когда он успел?»

А успел. Забранных не считали и не проверяли еще, так что исчезновение Федьки никем, кроме Смолина, не было замечено.

«Молодец!» – подумал Смолин и с сокрушением посмотрел вслед удалявшемуся вагону.

Их пригнали во двор Нарвской части и здесь партиями по пять-десять человек стали водить в управление для опроса.

Антон Смолин был в числе последних. Голодный, измученный душой и телом, усталый после всех передряг и волнений, он стоял как приговоренный. Но пожалеть его было некому.

Смолин очнулся, когда его толкнули сзади.

– Ну, марш на лестницу!