Иван Степанович Куликов, как зверь, метался у себя в кабинете. Он сжал кулаки, стиснул зубы и вытаращил глаза, так что если б кто-нибудь увидел его в эту минуту, то невольно испугался бы и поспешил убежать. Он воистину наводил своим видом панический страх даже на далеко не трусливых! С него смело можно было рисовать картину какого-нибудь разбойника с большой дороги. Куликов приходил в бешенство от постоянных неудач за последние дни! Ему не везло решительно во всем! Он заметил, что у невесты его нашлись какие-то «заступники», и, чего доброго, свадьба может расстроиться. Скандал в его «Красном кабачке» продолжал осложняться, и надежды на благоприятный исход почти не было. Коркина не только не явилась к нему на свидание, но вчера он получил повестку от судебного следователя, приглашающего его свидетелем по обвинению Коркиной в мужеубийстве. Этого только недоставало! Вместо выгодной доходной статьи и интересной интрижки его впутали в уголовщину!

И, в бессильной злобе, он метался по квартире. Больше всего его приводило в бешенство, что подле него нет живого существа, на котором он мог бы сорвать свою злобу, выместить все свои неудачи. Ему нужно было в эту минуту крови, чужих страданий, стонов, слез, отчаяния. Это послужило бы для него утехой, он отвел бы душу. А между тем около него нет ни одного безответного существа, и он один только рвет на себе волосы.

Куликов вышел из внутренней двери в свой опустевший «Красный кабачок». Там только сторож, оставленный из числа слуг, возился в углу.

– Ты что делаешь, – набросился на него хозяин, – почему не подметено, не убрано?!

– Еще девятый час только, я начал…

– Молчать, дармоед, мошенник, все вы грабители, Мазурики!

Сильная пощечина свалила сторожа с ног. Куликов только этого и ждал. Он прижал несчастного к стене и стал топтать ногами. Эта операция успокоила несколько его нервы; и он зашагал спокойно по буфетной.

– Все в грязи, запущено, не убрано! Подлецы лодырничают, а хозяин страдай, терпи убытки, разоряйся! – причитывал он, посматривая на избитого, который с трудом поднимался, придерживаясь за поясницу.

Служащие у Куликова привыкли получать побои как от хозяина, так и от обоих его буфетчиков, поэтому сторож не протестовал и молча перенес побои. Он знал, что всякое возражение или оправдание усилили бы только хозяйский гнев и побои были бы еще сильнее.

Походив по заведению, он вернулся опять в квартиру. Следователь приглашал его к двенадцати часам утра, а теперь нет еще девяти. Он надел пальто, шляпу, взял трость и вышел на улицу. Сумрачное, дождливое утро, холодный ветер, грязь – все усиливало только мрачное его настроение. Извозчика не было, он пешком пошел к заставе, чтобы сесть на конку.

У самой заставы он увидел толпу народа и в толпе Илью Ильича Коркина, без шляпы, с развевающимися волосами и блуждающими глазами. Его крепко держали за руки и насильно тащили домой, а он отбивался и все кричал: «Держи, держи, не пущу, назад!»

– Что это такое? – спросил Куликов одного из толпы.

– Лавочник здешний рехнулся.

– Что же он?

– А Бог его знает! Кто говорит – жену арестовали, а кто рассказывает, что она с другом от него бежала, а он, сердечный, вишь, ловит ее! Неизвестно…

– Давно бежала?

– Только что карета уехала, он догонял. Да где догнать, коли ежели не в своем, значит, уме!

У самого дома Куликов увидел главного приказчика Ильи Ильича.

– Что это стряслось у вас? – обратился к нему Куликов, указывая на приближающуюся толпу.

– Понять не можем! Все было по-хорошему, недавно хозяйка захворала, священника приглашала, вчера поправилась было, мы все рады так были, любят уж больно все ее, а сегодня вдруг околоточный с каретой пожаловал и увез хозяйку-то! Илья Ильич провожал, ничего, целовались, плакали, расставаясь, он сам и в карету посадил! Только что карета тронулась, а он заорал благим матом «держи» и побежал сзади. А какое «держи», когда околоточный везет, кто же задержать может?

– Удивительно! А куда повезли ее?

– Кучер сказывал, в окружной суд, к следователю, а по какому делу – никто не знает! Шептались хозяева всю ночь, спать не ложились, а какое дело – неизвестно.

Толпа подошла совсем близко. Куликов не сомневался теперь, что жена все рассказала мужу, и потому заблагорассудил не попадаться на глаза помешанному.

Он посмотрел на часы и, осторожно выйдя из лавки, пробрался сквозь толпу на шоссе; он пошел опять к заставе.

«Дело разыгралось, – думал он, – жаль только, что мне примазаться не удалось! Состояньице у них кругленькое, а все теперь прахом пойдет! Ей каторги не миновать, ему ничего не нужно в больнице, детей нет, куда же все это? Как бы это пристроиться, хоть опекуном, что ли! Эй, дура, дура! Не могла ко мне прийти – мы гораздо дешевле бы все устроили! Вот только вопрос, что она наговорила? Не запутала ли меня?»

Куликов подошел к заставе, нанял извозчика и поехал к следователю. Дорогой он не переставал придумывать способы покушения на капиталы Коркиных.

«Вот уж совсем безобидно! Выморочные деньги! А говорят, до двухсот тысяч деньжат. Эврика! Предъявить разве вексельков Ильюши на семьдесят-восемьдесят: какой спор возникнет, можно с опекуном поделиться! Недурно, черт возьми, придумано!»

Он так увлекся своими мечтами, что не заметил, как доехал до здания окружного суда на Литейном. Народ подходил и подъезжал со всех сторон. Петербуржцы, видимо, любят сутяжничество. Семь гражданских и пять уголовных отделений едва успевают справиться со всеми жалобами, исками и просьбами. Куликову эти отделения хорошо знакомы. Он привычною походкою прямо направился в первый подъезд, сбросил пальто у швейцара и поднялся в самый верх.

Куликов подал свою повестку как доказательство «явки в назначенный срок» и стал прохаживаться по залу в ожидании вызова. Большинство посетителей были простолюдины, рабочие, приказчики. Это все свидетели и потерпевшие от разных краж, взломов, мошенничества и тому подобное.

Куликов чувствовал себя неловко в этом обществе и, как на избавителей, все посматривал на стражей. Наконец раздалось желанное:

– Иван Куликов!

Он поспешил откликнуться «я» и мелкой рысцой пустился к коридору.

– Вторая дверь налево, – сказал сторож.

Куликов тихонько приоткрыл дверь и на цыпочках вошел.

В камере не было никого, кроме следователя, пожилого, тучного господина с пробритым подбородком и седыми баками.

Куликов, войдя, остановился у дверей и ждал приглашения. Следователь дописывал бумагу и не заметил вошедшего. Густые, нависшие брови закрывали совсем его глаза. Только скрип пера слышался в камере. Он кончил и вскинул брови на дверь.

– Вы Куликов?

– Так точно, – ответил Иван Степанович, низко кланяясь.

– Временный купец второй гильдии?

– Совершенно верно-с.

– Откуда родом?

Куликов немного замялся, кашлянул и нетвердо ответил:

– Из Орла, местный мещанин, ваше пр-ство…

– Потрудитесь рассказать все, что вам известно по делу об убийстве Коркиной своего первого мужа…

– Как вы изволите говорить?.

Следователь повторил вопрос и предложил свидетелю подойти ближе к столу.

– Извините, но я ровно ничего не знаю по такому делу.

– Ничего! Как ничего?

– Мне решительно ничего не известно, – повторил Куликов.

– Вы с Коркиной знакомы?

– Очень мало. Один раз только видел.

– Вы писали ей записку.

– Ей? Никогда. Я писал ее мужу, с которым хорошо знаком; давал ему деньги под векселя. Тут был срок векселю, он просил подождать, и я написал: «Жду только до завтра».

– Вы не намекали Елене Коркиной на убийство ее первого мужа?

– А разве она во второй раз замужем?

– Позвольте, господин Куликов, я вызвал вас не для того, чтобы играть в жмурки! Если вы хорошо знакомы с Коркиным, давали деньги под векселя, вы не могли не знать, что он женат на вдове, тем более что Коркина имела свой дом там же за заставой, где и вы торгуете! Я советовал бы вам отвечать серьезно.

– Простите, ваше превосходительство, мне и в голову не приходило отвечать несерьезно! Но смею уверить вас, что я вовсе не интересовался женой Коркина, никогда о ней с мужем не говорил, и так как торгую за заставой всего несколько месяцев, то не мог знать, имела ли Коркина какой-нибудь дом.

– Вы в Саратове бывали?

– Никогда в жизни.

– Значит, и Серикова не знали?

– Не имею понятия.

– Странно. Почему же Коркина показала, что вы прямо дали ей понять, что все знаете и назвали все фамилии.

– Относительно чего-с?

– Убийства ее мужа.

– Я могу высказать одно только предположение. Коркина сегодня отправили в дом умалишенных. Не следует ли отправить туда же и его жену?

Следователь уставил глаза на Куликова.

– Коркин, вы говорите, сошел с ума?

– Так точно. Когда в первый и последний раз я видел его жену, мне показалось, что ей давно там место. Повторяю, ваше превосходительство, что я не имею ни малейшего понятия о деле, по которому вызван.

– Коркина сейчас была у меня тут, и я ее допрашивал. Она категорически и очень правдоподобно рассказала о вашей беседе в гостиной.

– Но повторяю, ваше превосходительство, что я один-единственный раз видел госпожу Коркину!

– Так что же из этого?

– Как же я мог с первого раза прямо бухнуть свои намеки! Разве это возможно? Человека пригласили в гости, он только что представился хозяйке и сейчас же за горло?! Простите, но это неправдоподобно для человека, не состоящего кандидатом на Удельную или одиннадцатую версту![12]

Следователь задумался.

– Вот что! Я сделаю вам с Коркиной очную ставку. Согласны?

– С полным удовольствием, если это нужно для дела.

Следователь позвонил.

– Верните арестантку Коркину, – приказал он рассыльному.

– Слушаюсь…

– Садитесь… Я запишу ваши показания.

Куликов опустился на кончик стула. По лицу его пробежала язвительная улыбка и сейчас же исчезла.

Два солдата ввели Елену Никитишну.