Илья Ильич разослал гонцов во все стороны, но горничной не нашли. Очевидно, она ушла в город, но никому из прислуги ничего не сказала. Когда Елене Никитишне сказали, что горничная ушла неизвестно куда, она стала еще больше беспокоиться.

– Не могу, не могу, – кричала она, – нет больше моих сил.

– Голубушка, успокойся, – молил Илья Ильич.

– Пригласите ко мне священника, я ему все-все расскажу. Я не переживу этой ночи! Опять столько мучений, столько призраков…

Коркин послал за батюшкой. Седой, маститый пастырь с добрым лицом поспешил прийти и вошел в комнату больной. Он благословил ее и опустился на стул, рядом с кроватью. Елена Никитишна тихо плакала.

– Батюшка, – начала она, – примите меня с совестью, с церковью, с Богом… Лучше в Сибирь идти, чем переносить такие муки.

– Говори, дочь моя, что лежит у тебя на совести.

Елена Никитишна начала свою исповедь. Слабым, чуть слышным голосом она рассказала все то, что знают уже читатели. Пастырь с поникшей головой слушал и предлагал изредка вопросы.

Пастырь опустился на колени и помолился вместе с больной. Слова молитвы действовали на нее как целительный бальзам.

Когда священник кончил и стал прощаться, она почувствовала себя почти здоровой и позвала девушку помочь ей одеться.

Когда Илья Ильич увидел чудом выздоровевшую жену, он чуть не заплакал от радости.

– Постой, – остановила она его, – дело гораздо серьезнее, чем ты думаешь, и радоваться тебе нечего. Я… Убийца! Завтра, быть может, я буду сидеть в тюрьме, и мы никогда, никогда больше не увидимся.

Она зарыдала и бросилась в объятия мужа. У Коркина мелькнула мысль, что жена сошла с ума.

– Успокойся, друг мой, ты пустое говоришь, ничего этого нет.

– Нет, нет, выслушай меня, и ты сам узнаешь.

Она опустилась на диван и несколько минут молчала. В ней происходила борьба. Наконец, собрав все свои силы, Елена Никитишна начала тихо, полушепотом, обрываясь на полуслове:

– Да, Илья, я – убийца. Слышишь – убийца. Я не душила и не рубила своего мужа. О! Нет, нет, но я попустила его убить. Я дала молчаливое согласие, я сделалась сообщницею.

Елена Никитишна смолкла. Коркин слушал ее с напряженным вниманием, и лицо его становилось все мрачнее. Сам того не замечая, он как будто перестал видеть в говорившей свою нежно любимую жену; перед ним была преступница, сообщница какого-то Макарки-душегуба, случайно попавшая в его дом. Ему казалось, что и он в том же положении, как первый муж этой женщины. Ее странное поведение за последние дни. Записка, которой она ему не показала. Постоянные заботливые вопросы о ее здоровье Куликова. Что все это значит?! Может быть, Куликов исполняет роль Серикова?! Может быть, они порешили уже отравить его медленным ядом?

Мысли эти вихрем неслись в голове Коркина, и росло его презрение к этой женщине; он выпустил ее руки из своих, инстинктивно отодвинулся и смотрел без всякого участия на ее страдания. Она была ему в эту минуту чужая.

Елена Никитишна очнулась:

– Вот видишь, Илья, ты признаешь меня убийцей! И ты меня обвиняешь! Ты не веришь мне, моей искренности! Я сваливаю вину на покойного. Я лгу! Я одна во всем виновата! Я сама, с помощью Макарки, умертвила мужа, чтобы получить свободу! О! Боже, Боже!!!

Коркин схватился за лоб, испугавшись своих мыслей и отгоняя вздорные подозрения.

– Глупости! Лена, ты мухи не способна убить, кто же поверит, что ты могла умертвить своего мужа? Не бредишь ли ты? Скажи, что все это плод твоей болезненной фантазии! Забудь все это!!

Елена Никитишна отрицательно покачала головой:

– Я не в бреду. Увы! Все, что я говорю, – истина. До сих пор я еще готова была верить в гибель моего мужа на «Свифте», но теперь… Теперь… Не может быть сомнения.

– Почему же теперь?! Что случилось теперь?!

Елена Никитишна помолчала.

– Вот почему…

И она подробно рассказала о своем разговоре с Куликовым в гостиной, о его требовании прийти к нему, о записке, которую получила от него, сказав, что это от портнихи. Коркин вскочил.

– Куликов?! Куликов?! Так вот почему он интересовался твоим здоровьем?! Подлец! А я-то… Я чуть не приревновал тебя к нему!! Нет, я ему этого не прощу. Я…

– Постой, Илья, не торопись! Ты, конечно, вправе не верить мне, ты должен исполнить мою последнюю волю!

– Дорогая Леночка, жена моя!

– Теперь только девять часов утра. Поезжай сегодня же к прокурору и расскажи ему все, все, что я тебе сказала. Я поехала бы сама, но у меня нет сил. Проси, чтобы немедленно начали следствие, чтобы допросили Куликова; пусть он скажет все, что знает. Пусть разроют холмик на Волге под тремя березами, в одной трети версты от пароходной пристани. Я сама покажу эти березки. Ради Бога, умоляю тебя, поезжай сейчас!

– Леночка, успокойся, предоставь это дело мне; я повидаюсь с этим подлецом и задушу его, если…

Елена Никитишна опять покачала головой.

– Я почти уверена, что преступление совершено, и Куликов знает все подробности. Я это чувствую. Если это так, то одна каторга примирит меня с совестью. Во всяком случае, одно следствие, самое строжайшее следствие может раскрыть все. Умоляю тебя, поезжай к прокурору.

– Твое желание, Леночка, всегда было для меня законом. Если ты непременно требуешь – изволь.

– Ах, милый, милый… Благодарю тебя. Поезжай скорей, и я с нетерпением буду ждать твоего возвращения.

Коркин встал, поцеловал руку жены и вышел. Он был бледен как полотно и чувствовал, что ноги его подкашиваются. За этот час он постарел на несколько лет.