Новый вожалый громил принадлежал к числу давнишних обитателей Горячего поля. Это поле начинается за Новодевичьим монастырем и Громовским кладбищем и тянется около полотна железных дорог Царскосельской и Балтийской на далекое расстояние. Горячее поле, давно излюбленная громилами местность, представляет для них хорошо защищенную засаду, где они могут скрываться годами, делая вылазки к заставе.

После своего избрания вожалым Тумба пригласил своих новых товарищей к себе на «стакан водки».

День был праздничный, летний, погода стояла отличная. Собираться было назначено к одиннадцати часам вечера.

Рябчик и Вьюн пошли на званую ночь вместе. Они вышли из-под мостков кладбища, где отдыхали после тяжелой, подвижнической ночи, полной приключений. В эту ночь они покушались ограбить Невский стеариновый завод и были застигнуты рабочими на месте преступления. Удирать им приходилось от преследований целой толпы рабочих, сторожей и дворников. Скачка была головоломная. Они отстреливались камнями, комками грязи и мчались по полям несколько верст, пока им не удалось залечь в ямах и скрыться из виду преследователей. Пролежали они в воде несколько часов, пока измученная погоня бродила по полю, осматривая все кустики. Уже рассвело, когда они вышли из своих мокрых засад. Вода текла ручьями с их платья, волос. В таком виде они побрели к Громовскому кладбищу, сняли здесь с себя мокрую одежду, развесили ее сохнуть и, завернувшись в рогожки, забрались под мостки и уснули богатырским сном. Солнце давно село, когда они проснулись.

– Пора вставать, – произнес Рябчик, – верно, часов девять уже. До Тумбы час ходу. Надо ко времени поспеть.

– Выползай, – ответил, зевая, Вьюн и сладко потянулся.

Товарищи полезли, облачились в свои высохшие ветоши и протерли глаза.

– А что, брат, ведь холодно, – заметил Рябчик.

– Ничего, до Тумбы доберемся, там будет угощение.

– Ну, в путь!

Идти было легче по сухой тропинке, расчищенной от кустарников и насыпанной в низких болотистых местах. Очевидно, тропинку эту устроили человеческие руки. Товарищи шли молча. Тропинка кончилась, и пошли опять кочки.

– Кто идет? – раздался голос в стороне.

Рябчик осмотрелся и увидел на одной из кочек крытую будку, немного больше сторожевой собачьей. Из будки смотрели две кудлатые головы.

– А!.. Пузан! Ты опять разве вернулся? – спросил Вьюн, кивая головой в сторону будки.

– Куда путь держите?

– К Тумбе.

– Постойте, и я с вами пойду.

Голова вылезла и выросла в здоровенную фигуру оборванца. Теперь можно было рассмотреть, что другая голова, лежавшая в будке, принадлежала женщине.

– Ты, Машка, жди, не вылезай, я скоро вернусь, – произнес Пузан.

– Вернешься! Надрызгаешься! Лучше бы в город сходил, жрать нечего…

– Молчи!

– Чего «молчи»?! Возьму да уйду. Чего мне тут лежать не жравши.

Женщина продолжала брюзжать, но ее не слышали.

Они втроем теперь скакали по кочкам, пробираясь к левому леску.

– Давно ли вернулся? – спросил Рябчик Пузана.

– На прошлой неделе. Ох, грехи… Семь месяцев шел.

– Тебя куда доставили?

– Доставили в Колу и пустили. Осень, погода страшная, добычи нигде, ни куска хлеба, в кармане ни гроша, делай что хочешь. А пригнали нас человек шестьдесят.

– Ну?

– Ну и пошли в тот же день обратно. Из шестидесяти дотащилось до Горячего поля одиннадцать. Из них шесть уж опять сидят, опять в Колу пойдут.

– Неужто одиннадцать? А остальные?

– Кто подох, кто отстал. Сил, братцы, ведь не хватало. Верите ли, мхом да падалью питаться приходилось! Хорошо, как попадал кто на пути, но это за редкость! Там и дорог-то нет настоящих; путники – одни мужички местные. Ну, попадались кто – ау!

Они пошли молча. Совсем стемнело. Ночь была тихая, теплая. В воздухе не слышалось шелеста. Только кваканье лягушек да треск насекомых нарушали могильную тишину.

– Один работаешь? – спросил Вьюн.

– Один, – отвечал Пузан, – хочу вот к Гусю проситься!

– Тю-тю! Гусь в воду канул! Исчез бесследно. Теперь у нас Тумба вожалым…

Кочки миновали. Пошла тропа влево, и минут через десять вдали показалась лужайка, переполненная людьми.

– Вон уж наших сколько, – воскликнул Вьюн. – Верно мы с тобой, Рябчик, проспали.

– Да, опоздали.

Приближавшихся увидели с лужайки, и несколько человек пошло к ним навстречу. Это был сам Тумба с двумя своими старыми товарищами.

– Добро пожаловать, – произнес хозяин, прикладывая руку к козырьку, – что поздно? Али на деле были? А это что за гость? Ба… Да никак Пузан?!

– Он самый, мурманский! – отвечал Пузан, кланяясь и протягивая руку.

– Ну, не ожидал тебя увидеть! Все равно что с того света! Здорово! Здорово! Пойдемте.

Они вместе все подошли к площадке. Здесь, на траве, лежало человек пятнадцать. В глубине площадки, около самого леса, была устроена большая палатка, сложенная из глины и хвороста, с двумя окнами и входной дверью. Около палатки стояла высокая женщина с грудным ребенком на руках. Женщине на вид было под тридцать лет, и на лице сохранились еще следы красоты.

– Моя Настенька с наследником, – представил ее Тумба новым гостям.

Гости поклонились.

– Шельмец весь в отца. Седьмой месяц пошел. Здесь родился и выйдет, верно, атаман Горячего поля.

Тумба взял ребенка у женщины и, развернув пеленки, с гордостью стал ласкать малютку. Ребенок, действительно, крупный, большой; очутившись на руках отца перед многочисленным обществом, он с любопытством всех разглядывал и сложил ручонки кулаками.

– Ишь, каким воином смотрит. У-у-у…

Тумба отдал мальчугана матери и обратился к гостям:

– Ну, господа, выпить с дорожки.

– Наливайте, братцы, выпьем за прибывших. Валяйте.

В стороне разложен был костер, и в чугуне кипятилась похлебка. Все выпили, закусили. Прибывшие тоже разлеглись на траве, разговор происходил оживленный. Все чувствовали себя отлично и были веселы. Здесь они совершенно на свободе, в полной безопасности и в гостях у радушного хозяина.

– Погодите, гости дорогие, сейчас похлебка поспеет, поедим как следует и в картишки засядем, а хозяйка самоварчик согреет да чайком нас побалует.

– Стуколка дело хорошее. Только не по большой, тридцать копеек обязательная, – произнес Вьюн.

– Там видно будет. Можно две стуколки устроить, одну покрупнее, а другую для мелочей.

– Настенька, посмотри, не упрела ли похлебка? А пока, ребятушки, налейте-ка еще по стаканчику, – суетился радушный хозяин.

Налили. Выпили.

– Ночь-то, ночь какая благодатная! Это ли не жисть!