Мин Юсин родился в Намъяне. Во время Мусинской смуты он вступил в армию, дрался с мятежниками, жалован был за заслуги должностью коменданта крепости. Отбыв в армии положенный срок, вернулся домой и больше уже не помышлял о государственной службе.

С детских лет обладал Мин великолепной памятью и способностями к наукам. Он прочитал множество книг, восхищался стойкостью и подвигами героев древности и нередко проливал слезы восторга, читая их жизнеописания. Для того чтобы иметь всегда перед глазами достойный подражания пример, каждый год, в день своего рождения, он писал на стене какую-нибудь фразу, которая напоминала бы ему о том, что свершил в его возрасте любимый им герой. Например, когда исполнилось ему семь лет, он написал: «Сян То начал воспитывать Конфуция». Когда исполнилось двенадцать: «Гань Ло произведен в генералы». Когда исполнилось тринадцать: «Вэй Хуан уехал посланником в чужеземные страны». В восемнадцать лет: «Хо Цюйбин повел армию в Цилянь». В двадцать четыре года: «Сян Юй переправился на западный берег». В сорок лет, так и не обретя ни славы, ни богатства, он написал: «Мэн-цзы укрепился в своих убеждениях». На стене уже почти не осталось свободного места – вся она была исписана черными иероглифами, издали похожими на черных воронов.

В день его семидесятилетия жена, смеясь, спросила у него:

– Что это вы, муженек, не рисуете сегодня на стене своих птиц?

Мин подхватил шутку жены:

– Да как же я мог забыть о них? Скорее разводи тушь!

Он обмакнул кисть и крупно вывел такую надпись: «Фань Цзэн обдумывал грандиозные замыслы». Жена прочитала – и не сдержала раздражения.

– Замышлять вы горазды – а когда за дело возьметесь? Не забывайте, сегодня вам стукнуло семьдесят!

Ей хотелось уязвить неудачника мужа, но Мин ничуть не обиделся и ответил с улыбкой:

– Напрасно ты так думаешь! Цзян Тайгуну было уже восемьдесят, когда он возглавил армию княжества Чу, соколом налетел на врага и одолел его. А ведь я годился бы ему в младшие братья – я на десять лет моложе!

Жена махнула рукой и рассмеялась.

* * *

В годы кею и капсуль, когда мне было семнадцать-восемнадцать лет, я тяжело болел, исстрадался и стал искать утешения в музыке и песнопениях, увлекся живописью и каллиграфией, начал собирать старинные мечи, посуду, предметы искусства, зазывал к себе сказителей, знающих много преданий и небылиц. Но все это мало меня утешало. Один из приятелей порекомендовал мне пригласить Мин Юсина: он-де интересный собеседник, неплохой музыкант, прекрасный рассказчик, ярый спорщик, шутник и острослов, характер у него живой и веселый. Я заинтересовался и попросил привести его ко мне. И вот однажды приятель вошел с Мин Юсином. В тот день меня развлекали музыканты. Войдя в комнату, Мин не обратил на меня никакого внимания, даже не поздоровался. Он сразу же уставился на дудочника, потом вдруг подскочил к нему, закатил ему оплеуху и закричал:

– Ты чего злишься, когда хозяин веселится?

Ошарашенный его неожиданной выходкой, я приподнялся.

– Позвольте, в чем дело?

Он указал мне на дудочника и возмущенно сказал:

– Нет, вы только взгляните на него: глаза выпучил, щеки надул, лицо его налилось кровью – он же злится на вас!

Едва он это произнес – я схватился за живот и расхохотался.

А Мин с серьезным видом продолжал:

– Да разве один он такой? Вы посмотрите на остальных! Флейтист отвернул рожу в сторону и глазами хлопает – вот-вот слезу уронит. Барабанщик хмурится, словно обиды свои считает. Гости молчат – от страха, что ли? Слуги не улыбнутся, ни звука, ни слова не вымолвят – застыли, как каменные… Нет, музыка только тоску на человека наводит, так я считаю!

Я понял, что имею дело с большим шутником, который готов смеяться над всем миром, лишь бы мир стал от этого лучше. Я отпустил музыкантов, предложил Мин Юсину место возле себя. Он был мал ростом, худ, седые брови нависали ему на веки, ему шел семьдесят четвертый год.

Узнав, что я болен, он спросил:

– Что у вас болит? Голова?

– Нет, – ответил я.

– Живот?

– Нет.

– Значит, вы здоровы! – возгласил он и распахнул окна и двери. В комнату ворвался свежий воздух, я глотнул его – и, честное слово, сразу же почувствовал себя гораздо лучше.

Когда я пожаловался ему, что почти ничего не ем и не сплю ночами, он встал и поздравил меня с удачей. Меня это обидело, и я попросил его объясниться. Он весело проговорил:

– Вы, как я понял, человек небогатый и притом страдаете отсутствием аппетита – значит, сбережете немало денег! Вы не спите по ночам, то есть живете и днем и ночью, ибо сон – все равно что временная смерть. Значит, вы проживете вдвое дольше других. Иметь сбережения и жить долго – это ли не удача?

Не успели мы выкурить по трубке, как мне принесли столик с ужином. Ворча и морщась, без всякого желания я брал палочками то один кусок, то другой, обнюхивал и клал обратно. Мин недовольно посмотрел на меня, встал и направился к двери.

– Почтеннейший, почему вы уходите? – спросил я растерянно.

– Вы пригласили меня к себе, сами едите, а мне ничего не предлагаете – разве так принимают гостей?

Я попросил у него прощения и тут же велел слугам приготовить достойное его угощение. Когда внесли еще один столик, он тотчас уселся за него, засучил рукава и, не говоря ни слова, заработал палочками – да с таким завидным аппетитом, что у меня невольно потекли слюнки, рот сам собой раскрылся, и я незаметно для себя съел все подчистую.

Наступил вечер. Мин сидел тихо, закрыв глаза. Я попытался заговорить с ним, но он не отвечал, крепко сжал губы и зажмурил глаза. Я заскучал. Через некоторое время он встал, снял нагар со свечи.

– Когда я был молод, – сказал он, – я мог запомнить целую книгу, прочитав ее один только раз. Теперь я уже не тот… Но готов побиться с вами об заклад. Давайте возьмем каждый по книге, прочтем ее раза два-три и попробуем потом пересказать слово в слово. Кто ошибется хотя бы в одном знаке, тот заплатит штраф.

Изнывая от скуки, я подумал, что это может позабавить меня, и согласился. К тому же я ничуть не сомневался в своих способностях, а Мина заподозрил в заурядном хвастовстве. Я снял с полки два тома «Установления Чжоу». Мне достались «Органы власти», Мину – «Управление работами». Едва я одолел начало, как он воскликнул:

– Я уже выучил, давайте проверим друг друга!

– Почтеннейший, погодите немного! – взмолился я и снова впился в текст. Но он возвысил голос:

– Такой молодой – и не может запомнить десяток строк! Стыд и позор! А еще умные книги в доме держит!

Он долго укорял меня, мешая мне сосредоточиться. Я напряг всю свою волю, чтобы запомнить текст, но это мне не удавалось, и я скоро утомился. Глаза мои слипались, меня стало клонить ко сну. Я признал свое поражение и рухнул на подушку. И проспал глубоким сном до рассвета. Утром я сказал Мину:

– Послушайте, почтеннейший, как вам удалось до старости сохранить такую прекрасную память? Вы и сейчас можете пересказать то, что прочитали вчера вечером?

Мин посмотрел на меня, как на ребенка.

– Ха-ха! Да я не только не запомнил текст, я даже не читал его! А вот вы сдались без боя – и должны платить штраф!

Мне ничего не оставалось, как рассмеяться.

Однажды Мин весь вечер веселил гостей, шутил, острил, все были от него в восторге. Кто-то спросил его:

– Почтеннейший! Все-то вы на свете знаете, все-то вы видели. Может, вы и беса видели?

Вопрос был коварный, но Мин ничуть не смутился.

– Конечно видел.

– И где же он?

Один из гостей сидел в тени. Мин указал на него пальцем.

– Да вот он – самый настоящий бес, уж поверьте мне.

Гость покраснел от возмущения.

– Как вы смеете живого человека обзывать бесом?!

Мин отвечает ему спокойно:

– Ну чего вы кипятитесь? Вспомните поговорку: «Человек на свету – бес в темноту». Вы укрылись в тени, лицо свое прячете, а сами всех видите – значит вы и есть бес!

Все схватились за бока и разразились хохотом.

Другой гость спрашивает:

– Наверно, вы и святых видели?

– Да, видел.

– Где же?

– Да всюду. Все бедняки – святые. Ведь богачам на этом свете хорошо, а беднякам плохо. А ведь известно, что только святые не могут жить на этом свете!

– Выходит, вы и бессмертных видели?

– Конечно. Сегодня утром я был в лесу. Там Заяц с Лягушонком спорили, кто из них летами старше. Заяц говорит: «Я ровесник Пэн-цзу, так что ты – как бы мой потомок». Лягушонок понурил голову и заплакал. «Чего ты так убиваешься?» – удивился Заяц. Лягушонок отвечает: «А я ровесник тому мальчику, что живет близ восточной опушки. Ему всего лишь пять лет, однако он уже умеет читать. Он прочитал все исторические хроники. Начал с Тянь-хуана, перешел к Пяти императорам и Трем князьям, одолел эпоху „Весен и Осеней“ и полосу Сражающихся царств, потом взялся за период Цинь и Хань, пору Шести династий. Сегодня на рассвете он открыл страницы, повествующие о временах династий Суй и Тан, вечером окажется во временах династий Сун и Мин. Он пережил все события и повороты истории, познал рождение и смерть племен, подъем и упадок царств, проявления добра и зла, прожил вместе с книгами тысячи лет. И тем не менее он всего лишь ребенок: глаза его хорошо видят, уши хорошо слышат, зубы и волосы растут нормально. И нет на свете такого долгожителя, который сравнился бы с этим мальчиком своим опытом. Твой ровесник Пэн-цзу прожил восемьсот лет, но так и не испытал в жизни ничего подобного. Мне жаль его, вот почему я и плачу». Выслушав Лягушонка, Заяц дважды поклонился ему низко, как младший старшему, и удалился. Вот и получается, что бессмертные – те, кто много знает. В нашей округе я встречаю таких на каждом шагу.

– Почтеннейший Мин, вы прожили много лет, немало яств перепробовали. Что, по-вашему, вкуснее всего на свете?

– Самое вкусное на свете я ем каждый день. Это вот что. Когда после полнолуния начинается отлив, надо взять немного морской воды и вскипятить ее. На дне останутся мелкие круглые камушки, похожие на серебро или жемчуг. Без них-то никакая пища в глотку не полезет, без них у пищи и вкуса не будет. Потому что самое вкусное на свете – это соль!

Ответы Мина были стремительны, как потоки в горах, все гости были в восторге от них. Один из гостей говорит:

– Получается, что все-то вы знаете, все-то вы видели. Но уверен я: не пробовали вы «корня жизни»!

Гость решил, что уже загнал Мина в тупик. Но не тут-то было!

– «Корень жизни»? Да я потребляю его каждый день, и утром и вечером, – мне ли не знать о нем! Вот послушайте, что я вам расскажу. В глубоких горных ущельях растут старые сосны. На корнях этих сосен застывает роса, соки растений, и через тысячу лет там вырастает животворный гриб «пахима» – это один из «корней жизни». Второй – это жэньшэнь. Лучший в мире жэньшэнь водится в местечке Начжу провинции Чолла: у него совершенная форма, красноватый цвет, его «руки» и «ноги» длиной четыре чи, на «голове» маленькие рожки – такой жэньшэнь называют «малышом». А есть еще «корень жизни», называемый «дерезником», он похож на собаку. Говорят, если хранить его тысячу лет, он начинает лаять на человека. Все эти корни я в молодости ел сто дней подряд, начисто отказавшись от всякой иной пищи. И что же? Мне стало не лучше, а только хуже, едва я ноги не протянул. Увидела меня старушка-соседка, испугалась и говорит: «Ты, милый, занедужил не от болезни, а от голода. В древности Шэнь-нун перепробовал все злаки и признал лучшими пять из них: рис, просо, пшеницу, кукурузу и бобы. И он научил людей растить эти злаки. Поэтому с тех пор болезни лечат лекарствами, а голод – пятью злаками». Она принесла мне миску вареного риса, я поел – и вернулся к жизни. Так что нет «корня жизни», кроме риса! Я ем его по полной миске утром и вечером – и вот прожил семьдесят лет!

Все слушали Мина, разинув рты: какая образная речь, какие глубокие мысли! А один из гостей – тот самый, который донимал Мина каверзными вопросами, – все не унимался: очень уж ему хотелось осадить разговорчивого старика.

– Послушайте, почтенный! Вы, наверное, никого и ничего не боитесь, вообще не ведаете страха?

Но Мин и тут не оплошал:

– Больше всех на этом свете я боюсь самого себя. Взгляните на меня внимательно: мой правый глаз – дракон, левый – тигр, под языком у меня секира, моя согнутая рука – стрелковый лук, мысли в голове – как у неразумного младенца или дикаря. Если я перестану держать себя в узде, я начну пожирать свою плоть, грызть и рубить ее, калечить в себе человека. Правильно говорят мудрецы: одолей себя, пресеки зло в себе, научись обуздывать себя – тогда только сможешь ты жить в мире людей.

Ответ был не в бровь, а в глаз! Были еще вопросы, Мин отвечал на все столь же блестяще. Гости восхищались его словами, гости смеялись, гости одобрительно шумели – он же оставался невозмутим, словно их мнение его не интересовало.

Кто-то заговорил о том, что в провинции Хванхэ появилась саранча и власти призывают народ уничтожать ее.

– А зачем ее уничтожать? – недоумевает Мин.

– Саранча – это такое насекомое, – объясняют ему, – чуть меньше тутового шелкопряда, пятнистое и волосатое. Когда летит – обыкновенная стрекоза, не больше, зато когда садится – губит посевы. Потому и называют саранчу вредителем злаков, потому и ловят ее и зарывают в землю.

– Ну и ну! – воскликнул Мин. – Да ведь саранча – всего лишь крохотная букашка! Чего ее опасаться? А вот я, честное слово, видел на Колокольной улице стаю гигантской саранчи. Ростом каждая семь чи, голова черная, глаза сверкают, рот огромный – целый кулак входит. Снуют по улице, трутся задами, пятки друг другу давят. А уж сколько вреда от них – и сказать страшно. Хотел бы я всех их переловить, да нет такого сачка!

Он сказал это без тени улыбки, и слушатели поверили, будто и в самом деле у Колокольной башни появилась гигантская саранча. Но Мин имел в виду не насекомых. Он намекал на барышников, скупающих у крестьян за гроши тот урожай, который они вырастили потом и кровью…

Как-то Мин зашел навестить меня. Я поздоровался и тут же загадал ему загадку:

– Что это означает: «Весенняя весть – старый пес скулит»?

Мин рассмеялся.

– «Весенняя весть» – это надпись, которую вешают на ворота с наступлением весны. Знаки «ворота» и «весть» составляют иероглиф Мин, которым пишется моя фамилия. «Старый пес» – это вы про меня: будто я стар, зубы у меня выпали, говорю я неразборчиво и слушать меня противно. Но отнимите от иероглифа «старый пес» знак «собака» – и останется знак «великий»! Отнимите от иероглифа «скулить» знак «говорить» – и останется знак «император», то есть «миротворец». И получится у вас в итоге: «Мин – великий миротворец». И будет это уже не хула, а похвала мне!

Так разгадал он мою загадку и доказал, что он не только прекрасный грамотей, но и замечательный острослов.

Умер Мин Юсин семидесяти четырех лет от роду. Он вел безалаберную жизнь, слыл балагуром и насмешником, однако оставил по себе добрую память. Он прекрасно знал Ицзин, преклонялся перед Лао-цзы, почитал Дао. Не было ни одной стоящей книги, которую он не прочитал. Оба его сына успешно сдали экзамены на военный чин, хотя служить не стали.

Нынче осенью я снова заболел. Увы, Мина со мной уже не было. Поэтому я решил написать о нем, вспомнив все те шутки, остроты и изречения, которые слышал от него.

Я искренно сожалею о кончине незабвенного Мин Юсина:

– Бедный Мин! Он был человеком редкого ума и недюжинных способностей, он умел радоваться и гневаться, любить и ненавидеть. Он мечтал о подвигах, но так и не добился славы при жизни, нарисованные им на стене вороны – увы – не превратились в соколов. Я написал о нем воспоминания – и он снова со мной. Осень года чончхук.