У Кеваватими свободного времени теперь много. С наступлением ягодной поры с рассветом одна уходила в лес за брусникой. Все мысли, что терзали ее душу, оставляла на лесных полянках, усыпанных ягодами. Заплечный хиньт[76] набирала полным, до самых краев. Набирушка в руке тоже была полнехонька. Счастливый четырехлетний Ленька ждал любимую бабушку, принимал берестяную набирушку, помогал снять со спины берестяной короб. На нем красовался орнамент хозяина леса, потому она не боялась ходить в лес одна.

Кеваватими, освободившись от тяжелой посудины, тихо так, спокойно проговорила, обращаясь к снохе:

– Женщины повадились гулять. Видела в лесу, как вслед за какой-то блудницей аспохем[77] скрылся в осенней листве. Вот!

– Бабушка моего сына, вы не так поняли! Это жена нашего Левонти ики, она с мужиками не путается! Это о ней все судачат!

– Разве? Неужто наша тихоня?

– Хорошая она женщина, – чуть ли не уговаривала Кунаватнэ свою свекровь. – Детей только у нее все нет и нет! Зачем такие некрасивые слова говоришь? – осмелилась возразить Кунаватнэ.

– Не такая она, знаю! А ты чего это тут взвилась? – отреагировала Кеваватими. – Лучше стол поставь, чаю попьем: все изнутри высохло.

Она долго молчала, выпила несколько чашек чая, заедая свежим шумахом, все о чем-то думая, а вслух решила по-своему:

– Видимо, сама свекровь подтолкнула ее. Кто ж знает, возможно, муж не может иметь детей? А может, и сама Айкармаснэ на такой шаг пошла. Женщинам лишь бы сплетни передавать! – расстроилась за молоденькую Айкармаснэ Кеваватими. – А ты молодая, – поучала она невестку, – чего прислушиваешься к разговорам старух? Уши бы заткнула или ушла куда!

– От них ни уши закрыть, ни уйти никуда: они же с утра Айкармаснэ только и обсуждают. Видимо, кто-то увидел их в лесу. Все женщины там ягоду берут, вот и заметил кто-то. Никого не стесняются, при детях всё говорят.

– Эхе-хей! Хей! Такие, как Айкармаснэ, так просто не загуляют.

– Все говорят: не заложит богиня Калтащь в ее чрево малыша – свекровь родителям ее вернет. Такие разговоры идут, – ответила Кунаватнэ.

– Без наследника никуда, – пробормотала Кеваватими скорее для себя, чем для Кунаватнэ. – Без детей дом пустой. Кому на старости в пустом доме хочется сидеть?

– Сама Айкармаснэ, конечно, не мастерица, а по дому все успевает, – тихо продолжила Кунаватнэ, словно вспомнив свою горькую жизнь. – И рыбу чистит с утра до вечера, и шумах заготовит: из лесу вон идет – хиньт всегда полон всякой ягоды. Хорошая девушка! Жалко ее! А за женщин стыдно, как ее обзывают.

– Вот и видно будет, как судьба ее сложится. Не болтай лишнего! – осекла ее свекровь.

Кеваватими осталась при своем мнении, разговор не продолжила. Она наскоро мяла неблюй. У нее под рукой мастерица на все руки – готова ее целыми днями не выпускать из дому, лишь бы работала!

«Ты сноху-то не мучай, – вспомнила слова своей покойной свекрови Ланвошнэ. – Сколько ей на одном месте сидеть? С утра до ночи шьет и шьет».

«Ладно, завтра с утра в лес ее возьму, – сама себя успокоила Кеваватими. – И правда, красота кругом. Пусть полюбуется осенним лесом! Не работница она в доме – жена моего сына, мать моих внуков!»

Кеваватими еще напористее скоблила и мяла тонкую шкуру олененка.

– Совсем женщины распустились! В Священный дом ходили молиться, Калтащь молятся, а потом под чужую ягушку лезут.

Ягодная пора в эту осень оказалась богата любопытными слухами. Через несколько дней на чаек заглянула Пукшамими. Пока пила чай, говорила без остановки. Она не могла отвлечься от сплетен даже на миг! Особенно самозабвенно рассказывала, что сегодня увидела в лесу.

«Все дома, поди, обошла. Всем успела рассказать… Что за неугомонная женщина!» – рассуждала про себя Кеваватими. И все же успела вставить слово, пока Пукшамими тянула из блюдца чай.

– Ты лишних слов не произноси о том, что видела Айкармаснэ. Судьба ее такая, – встала в защиту молоденькой жены своего деверя старушка.

– Нет, не о ней я говорю. Чуть ли не каждый день зачастила бегать в Кушеват красавица наша – мать пятерых детей, жена твоего аспох, Хувросынэ. С русским там спуталась! Свекровь, говорят, сильно порола ее, а ей все нипочем.

«Как Хувросынэ? Хэй! Так вот в чем дело?! То-то, думаю, чего это именно он, отец пятерых детей, Матьвой ики, перья глухариные распустил, за скромницей по лесам бегает? Отомстить решил! Вот кто распутная, так это его женушка! Чего ей надо? Лентяйка бессовестная, вся в мать-покойницу! Ни себе шить ничего не научилась, ни мужу малицу, ни детям одежду. Говорят же люди: „Самое большое несчастье, когда жена ленива“. Весь дом на свекрови, Хувросынэ только платок подальше отбрасывает, если садится у уличного очага рыбу потрошить. Бесстыжая! Так вот почему нашей невестке новую ягушку-то заказала – да беличью, красивую, чтобы все хвосты были на месте. Вот уж где посарими[78]!» – размышляла Кеваватими, пока Пукшамими без умолку рассказывала о Хувросынэ, жене Матьвой ики. А потом переключилась на Айкармаснэ:

– По-твоему, невестка твоего племянника хорошая, скромница? А чего тогда она по лесам бегает? Не только жена твоего аспох – блудница!

– Когда женщина идет с чужим мужчиной, намертво закрыв свое лицо, говорят, не грех! – прервала Кеваватими сплетницу. – Она по делу так поступает, ей ребеночка нужно! А тело показать не страшно. Чужой мужчина, если видит закрытое лицо, не просит его открывать. По хантыйскому закону можно изменить мужу, если беда у них общая. С древних времен старики передают такой закон от одного поколения следующему, чтобы не забывали: боги так решили, когда нужда заставляет. Младший сын Великого Турама, что ходит в облике хозяина леса, так повелел! Бездетным женщинам разрешено исполнить материнский долг как угодно, – отрезала Кеваватими поток слов Пукшамими и теперь уже сама не могла остановиться.

Пукшамими наконец-то утихла, вспомнив про чай. Кунаватнэ, что присутствовала при разговоре двух старушек, улыбнулась: ее свекровь хорошая и справедливая. Ну всякое бывает. Разве это важно? Сегодня она говорит очень мудрые вещи в ответ Пукшамими, которая уже все дома обежала в поисках таких же сплетниц, как сама.

– Как будто не знаешь или кто другой об этом не слышал, что в дни Етты хот, в дни молитвы в честь младшего сына божьего, в игровом доме разрешено такие грехи совершать. Даже самые первые скромницы, которые и глаз-то никогда не поднимут на чужого мужчину, и то совершают грех. Если нет в доме детей, свекровь в таком случае сама передаст ее из рук в руки чужому мужчине. Не мы, женщины, такое придумали, не нам и запрещать. А вот настоящим распутницам это грех великий: семью разрушают, жизнь детей своих губят. Мужа не жалеют, да и себя позорят! Э-э-эх! Да какой там позор! – Кеваватими была настолько недовольна Пукшамими, что могла бы выставить ее из своего дома, но только бросила: – Айкармаснэ по делу, по нужде, видимо, пошла за чужим мужчиной. А эта красавица твоя, жена Матьвой ики, от беспутства, – отрезала Кеваватими.

Кунаватнэ тихонечко сидела в своем уголке, слушая сложную перебранку свекрови с Пукшамими. Она никого не осуждала, но Айкармаснэ ей было жалко. Было жалко и несчастную Пукшамими: никаких у нее забот. Детей Калтащь анки в ее семью не подарила, муж не любит ее, вот и остается ей бегать по домам, сплетни разносить…