Марфа Дмитриевна замерла перед зеркалом, прижимая к подглазьям размоченные в кипятке чайные пакетики. Густая заварка смешивалась на щеках со слезами. Накормленная и умытая, мама затихла за запертой дверью. До обеда не проснется. На дно когда-то очень дорогой сумки легла невзрачная книжечка – подарок Аленке. Она тогда еще спрашивала, что Петя читал последним. Скромная, вокруг да около все, а понятно, что хочет она себе эту книгу. А у Петруши всегда на тумбочке у кровати книга лежала, нетрудно найти. Расстроилась только, что очень уж простая обложка у этой последней книги, не твердая даже. И автор неизвестный, перевод на русский с немецкого. На форзаце размытый штамп, вроде библиотечного, буквы не разобрать. Пролистала: вроде ничего такого, можно ребенку дать, что-то о сельском хозяйстве и путешествиях. Подумала еще и доложила томик Есенина с золотым тиснением. Отглаженный с вечера сарафан сел, как надо, новые туфли «на скале» очень к нему шли, но показать это было некому, кроме зеркала.
Из всего привычного макияжа оставила одну помаду и легонько очертила коричневым карандашом контур губ. Очень предусмотрительно. Вдохнув не по-апрельски жаркий воздух за порогом подъездной пещеры, снова почувствовала наступление слез. Каждая весна пахнет, как та самая первая весна, встреченная вместе с Петей, и как еще множество весен, отмеренных им, но теперь прошедших, накрепко сохраненных памятью.
А дальше – хуже: чем привычнее вещь, тем больнее отдается она внутри. Как назойливый мыслительный зуд зависимого, знакомый каждому, кто пытался расстаться с вредной привычкой. Зависимости Марфы Дмитриевны было больше тридцати лет. В этом году было бы тридцать пять. Она возникла не сразу, как только она впервые увидела в окошке своего киоска забавную физиономию молодого офицерика, и не вся их история проходила в декорациях этого города. Но теперь, пролетая по Ошарской в сторону Алексеевской к остановке возле Дмитровской башни кремля, она ни под ноги не могла смотреть, ни вокруг. Всё, абсолютно всё в этом городе, его городе – он.
В первый год, когда они еще жили в общежитии при штабе с другими семьями военных, Петя, отоспавшись после службы, каждый выходной тянул ее за рукав. Он показал ей свое зенитно-ракетное училище, библиотеку имени Ленина, отвел на крутой откос, при взгляде с которого хотелось присесть на корточки, вжаться в землю, стать ниже травы. Петя знал всё. Походя, заметив на доме мемориальную табличку, Марфа Дмитриевна и вопроса не успевала задать, как получала остроумную лекцию о доме и его бывших обитателях.
История занимала Петю больше всего. Все холодные и метельные вечера он просиживал над книгами, проглатывая по полтома в день. С охотой и азартом он пересказывал потом прочитанное. «Никакого радио не надо», – смеялась мама Марфы Дмитриевны. Теперь радио – важнейший в доме предмет. Едва сорокового дня дождалась, чуть не рехнулась в этой яме, пустой и гулкой, возникшей на месте плотного баритона мужа, рассказывавшего то о Цусиме, то о средневековых тюрках. Не всегда просто было понять его, но всегда интересно слушать.
Вот у этого фонтана в первое лето в Горьком Петя купил ей эскимо. Она присела на лавочку и развернула обертку, улыбнулась даже, хотя терпеть не могла ощущение твердой замороженной глазури на зубах. Ничего не сказала и на второй раз, когда увидела мужа, идущего навстречу с двумя шоколадными ледышками между коротких грубых пальцев. И в третий. А к августу сама себе не верила: отчего раньше не замечала, как удобно есть это мороженое и какое оно вкусное там, под мерзкой какао-скорлупой.
Захотелось эскимо и плакать, но Марфа Дмитриевна подстегнула себя и ринулась по зебре на противоположную сторону площади, где пыхтела нужная маршрутка с окнами, заклеенными рекламой. Ритуальные услуги «Память», кафе «Русь». Организация поминальной трапезы, памятники на заказ «Данила-мастер».
Что же ты ни разу не сказала, что не любишь это клятое эскимо? Тридцать пять лет, Муся…
Я тоже помню теперь, как впервые увидел Горький. Со старшим братом приехал за обувью для малышей и оказался на холме, над самой Стрелкой. Я часто водил тебя туда, дружок, ты хорошо знаешь это место перед Вечным огнем, в окружении высеченных в камне фамилий героев. Вот там-то я впервые и захотел летать. Правда же, трудно, имея такой угол обзора, не вообразить себя птицей? Вот и я прирос к зеленому дерну, дышать перестал вовсе. Внизу две громадные реки, за ними полоской Борская сторона. Странным казалось, что, встречаясь, два мощных потока не рокочут, заглушая все вокруг.
Ну и Чкалов, конечно. Родной и близкий, почти сосед или родственник, тоже стоит над стрелкой с сорокового. В школе – портреты, уроки, во дворе – игры. Но любовь. Любовь, Муся, любовь глупая. Так и вышло, что из-за нее, дряни, я, вместо того чтобы самому подниматься в воздух, мешал это делать другим.
Инка длинненькая была, тощая, волос тонкий и белый-белый, как паутина. Сказала: учиться вместе в Горький поедем, получим профессию – поженимся. Она всегда все наперед знала, мечтала стать офицерской женой. А мне глаза застили лопатки ее под платьем острые и льняная коса между ними. Согласился. Сосед с улицы, приятель мой, за год до того поступил в училище ПВО, писал письма, полные восторгов от живого, многолюдного города. Инка в педагогический экзамены не выдержала, а в техникум идти ей гордость не позволила. Решила, что пропустит год, да так вообще все и пропустила. Мне сестричка еще до первой сессии отписала, что любовь моя, которой я сам и кончиком пальца не касался, на сносях и замуж выходит за механизатора, вдового сорокалетнего инвалида. Погоревал, разбил портфелем окно в общей кухне, получил от соседей крепко, неделю провалялся с хандрой и даже начал курить. А потом встал, добыл новое стекло через знакомых коменданта, отодрал фанерную времянку, вынул штапики, заменил.
Ты прости меня, дружок, что я о другой тебе говорю. Никогда не рассказывал, что нашло? Время настанет, сама узнаешь, насколько иначе проявится перед тобой все прошедшее. В равной мере отчетливо видится каждый момент, будто все в жизни было одинаково важно. Пригодилось бы мне в училище это внезапно открытое свойство: вообразил себе на экзамене лекцию по теме билета, если, конечно, не пропустил ее, и все, считай, слово в слово повторил надиктованный материал. Для прикладных дисциплин этого и не потребовалось бы, сам справлялся неплохо, а вот марксизм-ленинизм чуть не завалил, хотя ничуть тому не огорчился. У нас на курсе присказка про красный и синий нос[2] считалась не пустой фразой, а прямым указанием, которому я в числе большей части однокашников следовал неукоснительно. Не приметь я в окошке газетного киоска твое смуглое личико, так и остался бы, наверное, охочим до рюмочки бобылем.
Звонок! Уже и Юля пришла, и мама повернула пластиковую ручку электрической плиты: румяные куриные ножки готовы, а тети Маши все не было. Смуглая, душистая, в туфлях на высоченной платформе, она появилась в их давно требовавшей ремонта прихожей, как примадонна на сцене театра, изменив реальность вокруг. Вот и обои стали не такие уж старомодные, и линолеум вполне себе со вкусом подобран, и она, Аленка, тоже преобразилась, как под взмахом палочки феи-крестной, вытянулась, сбросила подростковую сутулость. Под торопливыми поцелуями и объятиями, неприятными в такой жаркий день, ежилась в нетерпении, когда, наконец, можно будет сесть за стол.
Мама тысячу раз говорила, в каком часу Аленка появилась на свет – то ли в первом, то ли во втором, – но это не важно. Так уж у них повелось, что цифру возраста нельзя менять, пока не задуешь свечи на праздничном торте. Двенадцатилетняя Аленка понимала, что праздничный торт стоил ее семье значительных трат, но каждый год под занавес застолья на клеенчатой скатерти оказывались очередная «Прага» или «Медовик». И свечи в них тоже были всегда, и ладно, что одни и те же, становящиеся год от года все меньше.
Отец, конечно, очень старался. Но та давняя история, о подробностях которой Аленка не знала, кажется, так и не забылась, стояла рядом, даже когда они всей семьей смотрели «Аншлаг» или ужинали. И то и другое случалось все реже. Мама не любила комедийных программ и ела, как птичка, а отец едва ли раз в пару недель бывал дома днем. Отработав смену, он спал и снова уходил куда-то. Он никогда не гнушался подработками и сильно уставал. А когда уставал, то отдыхал с бутылкой.
Дядя Петя был совсем не такой. Кажется, что он вообще не старался. К обеду в семье соседей всегда был наваристый борщ, и, пожелай они – ели бы торты хоть каждый день. Маленькая Аленка, провожая на очередной банкет супругов, наряженных в вечернее, просила робким шепотом: «Пожалуйста, принесите мне что-нибудь с барского стола». И все смеялись. А на следующий день из комка бумажных салфеток на свет появлялась дорогая конфета или кусочек пирожного.
Сегодняшняя шершавая «Пчелка» в сравнение не шла с тем кремовым великолепием, что подавали «к барскому столу», но для завершения прошедшего года и этот торт годился вполне. Аленка зажмурилась и задула двухсантиметровые огарочки.