Мистер Кэмпион сидел рядом с домом, чтобы не пропустить телефонный звонок. Чай пили на террасе, а потом общество разделилось на маленькие компании. Линда, Ив и Носок прогуливались среди цветов. Носок привез Ив перед обедом, мрачную, с пылающим взглядом. Кэмпион изумился ее самообладанию, когда она, непринужденно покачиваясь, вошла и уселась на свое место. Никаких объяснений девушка не давала и своим видом демонстрировала отнюдь не покаянность, а юное упрямство, несокрушимое и холодно-вежливое.

Носок обращался с Ив очень искусно. Принял тон добродушного превосходства, в разговоре ловко избегал опасных тем и вообще все свое внимание уделял исключительно ей.

Сьютейн и Туфелька прибежали выпить чая и убежали обратно в гостиную. После изнурительной утренней репетиции они поспали и сейчас решили поработать часок под граммофон, поскольку Мерсеру надоело им аккомпанировать. Этот утомленный гений вернулся за большой рояль и, сидя с закрытыми дверями, чтобы не слышать граммофона, наигрывал бесконечные импровизации.

Дядя Уильям устроился в уголке у окна. На животе у него лежала воскресная газета, а сбоку на столике стоял графин. Пить чай он неизменно отказывался, заявляя, в зависимости от того, в какой находился компании, либо что это женский напиток, либо что это яд.

Кэмпион посмотрел на клумбы, где под последними еще яркими лучами переливались радужными красками гладиолусы и дельфиниумы. День тянулся и тянулся, словно и не собирался кончаться.

Напряжение росло и росло и стало уже невыносимым. Его ощущали все, даже Мерсер, который во время чаепития, настолько, как обычно, ушел в себя, что казался манекеном.

Весь день Кэмпион ни разу не взглянул на Сьютейна, но не переставал о нем думать. Удивительная нервическая сила этого человека наполняла каждую комнату, куда он входил, и в конце концов заполонила весь дом. Во время репетиции он танцевал с какой-то ледяной страстью, и даже кроткая Туфелька высказалась по этому поводу.

Кэмпион сидел на низенькой ограде террасы, сложив длинные руки на коленях и опустив голову. Он не слышал, как подошла Линда: ее ноги, обутые в сандалии, ступали по траве бесшумно.

Посмотрев на нее, он притворился, будто не замечает тревоги в ее глазах.

– Долго ли еще? – спросила Линда.

– Уже скоро, – вырвалось у него.

Кэмпион не хотел так говорить и встал, злой на себя и слегка испуганный.

К его облегчению, Линда не совсем поняла.

– Надеюсь, – сказала она.

Они пошли вместе по лужайке, и Кэмпиону пришло в голову, что это в последний раз.

Некоторое время шли молча, а потом Линда заговорила с поразившей его прямотой.

– Все уже знают, кроме меня. Джимми знает. Вы знаете. Думаю, Ив тоже знает. Вы останетесь со мной, пока и мне не станет известно?

– Останусь.

– Я буду грустить, когда вы уедете.

Кэмпион не ответил и тут же с благодарностью понял, что она и не ждала ответа.

Следующие слова Линды привели его в смятение.

– Когда все закончится, мы уедем в Америку – Джимми, я и Сара и, возможно, дядя Уильям. Джимми тамошняя публика любит, и страна эта чудесная, особенно для детей. У американских детей – настоящее детство. Сара будет страшно счастлива, почти так же, как здесь, с Лаггом. Они договорились переписываться. Грандиозная будет переписка. Вы очень добры, что мне его одолжили. Мы его оценили по достоинству.

Кэмпион бросил настороженный взгляд в сторону дома… Но нет, ему показалось: телефон не звонил. Он посмотрел на молодую женщину, и она уловила выражение его лица. К изумлению Кэмпиона, Линда взяла его за руку и шла, опустив глаза.

– Нелегко мне это сказать, – произнесла она. – И при нормальном положении вещей мне даже в голову не пришло бы говорить подобное. Никогда еще я не встречала человека, который бы мне так нравился, как вы. Вы не юноша и не возьмете себе в голову, что я в вас влюблена – а я и не влюблена – и подвергаю искушению вашу добродетель. Я думаю, мы с вами больше не увидимся. Нам нужно поскорее уехать в Штаты. Да я в любом случае хочу сказать все сейчас. Вы мне дороги, потому что вы единственный человек, который сразу мне понравился, и притом мое суждение не оказалось впоследствии страшной ошибкой. Я выставила себя перед вами дурой, а вы всё поняли. Вы не стали меня добиваться, когда могли этого хотеть и когда я сама этого от вас ждала. И вы блюли наши интересы, хотя вам явно приходилось нелегко. Вы с самого начала были на нашей стороне и потом нас не бросили. Что? Почему вы так смотрите?

Кэмпион взял ее руку в свои и долго держал. Держал крепко, и на сердце у него стало легче, и ему не хотелось ее отпускать.

Потом он поднял глаза и издал смешок.

– Когда человек опрокидывает чайный столик и разбивает вдребезги все, кроме сахарницы, ему только и остается, что взять ее и грохнуть об стену, согласны? – беспечно произнес он. – Телефон звонит, моя прекрасная и потерянная. Я весь день ждал этого звонка.

Он оставил Линду одну среди розовых кустов, смятенную и испуганную.

Не успел Кэмпион дойти до дома, а ему навстречу уже спешил Лагг, чтобы позвать к телефону.

В зале никого не было. Сыщик подошел к столу и, прежде чем взять трубку, чуть помедлил. Лицо его ничего не выражало, но дыхание он затаил.

– Алло?

– Алло, это ты, Кэмпион? У вас там все нормально?

К удивлению Кэмпиона, звонил Станислаус Оутс. Суперинтендант явно ликовал.

– Да, – спокойно сказал Кэмпион. – Да, абсолютно.

– Отлично. Ты один?

– Думаю, да.

– Понял. Буду осторожен. Сельские коммутаторы, сам знаешь… Поздравляю, дружище. Отличная работа. Будем действовать вместе. Понимаешь?

– А ты где?

– На местной станции. – Оутс самодовольно рассмеялся. – Я не смог удержаться. Приехал вместе с сержантом, и все бумаги при нас. Кэмпион?

– Да?

– Думаю, я могу рассказать. С делом покончено. Женщина сразу раскололась. Йео нам позвонил еще в первой половине дня. Она сообщила ему все, что нужно, и, похоже, рада была выговориться. Мы сразу начали действовать и нашли церковь. Это в Брикстоне. Брак зарегистрирован в двадцатом. Ты так и думал?

– Приблизительно.

– Ты там точно один?

– Да. А что?

– Голос у тебя какой-то подавленный. Может, просто звук такой. У нас было достаточно данных, чтобы притянуть его по подозрению, но я на всякий случай позвонил прокурору. Его все же пугает возможность огласки. Он велел подождать. Но буквально, как только я положил трубку, пришла информация от австрийских коллег. Кэмпион, это великолепно! Именно то, что нам нужно. За нашим К. наблюдали до самого отъезда. Что? А, нелегальное хранение оружия. Австрийцы были более чем любезны. Покажу тебе потом телеграмму. Семь видов, и все подходят. – Суперинтендант весело фыркнул. – Как тут не радоваться, правда? Ну вот. Работа сразу закипела. Прошлой ночью я разослал запросы по отелям, а сегодня, когда мы уже уходили, нам ответили из одного отеля в Виктории. Мы рванули туда и нашли все на месте. У него в вещах. И имя нашли, и адрес – у него в записной книжке. Да, это был шантаж. Ну а потом мы поспешили сюда, а тут тоже работа кипит. Сотрудники станции, когда им дали описание, стали припоминать. В пятницу злодей провернул простой детский трюк. Такой же, как потом и Петри. А на поезде никто и не ехал. Понимаешь? И гаечный ключ мы нашли. Он из машины, как мы и думали. Ну вот и сложилась головоломка. Очень просто. Теперь у нас все есть. Ты доволен собой?

– До ужаса.

– А по голосу и не скажешь. Беспокоиться тебе не о чем. Ты действовал настолько быстро, насколько мог. Здесь Йео. Передает тебе привет и берет назад все замечания. Говорит, он тебя не сразу понял, но теперь, когда увидел результат твоей работы, будет рад при первой же возможности угостить пивом. Отличное получилось дело. Комар носа не подточит.

– Когда приедете? – Кэмпион говорил очень спокойно.

– Самое большее через полчаса. Мы уже отправляемся. Я позвонил убедиться, что у вас там не будет никаких неожиданностей. Можно провести все в Белых Стенах, так ведь?

– Да.

– Ты же там присмотришь, пока мы не приедем?

– Присмотрю.

– Хорошо. Значит, через полчаса. До свиданья.

Кэмпион повесил трубку и опустил взгляд на полированную поверхность стола, где образовался тонкий слой пыли, налетевшей из сада. Его вдруг одолело детское желание поводить по ней пальцем, и он написал два слова, которые не переставал держать в голове, чтобы бороться с осаждавшими его искушениями: «жена носильщика».

Несколько мгновений он беспомощно созерцал надпись, а потом стер ее носовым платком.

Идя через холл, сыщик наступил на что-то маленькое и круглое и остановился, чтобы разглядеть находку. Маленькая желтая пуговка с нарисованным на ней цветочком. Кэмпион узнал ее: такие пуговицы были на желтом платье Линды. Он повертел пуговку в пальцах, подумал и в конце концов с тайным чувством удовлетворения опустил в карман.

Выйдя снова в сад, Кэмпион сразу же увидел Сьютейна. Тот сидел спиной к нему на нижней ступеньке террасы напротив окон малой гостиной. Его фигура в черном обтягивающем свитере и белых брюках казалась угловатой и напоминала воздушного змея, как если бы танцора нарисовал современный художник. Он согнул ноги и опустил подбородок на колени. Никто другой в подобной позе не выглядел бы таким расслабленным и спокойным.

В дальнем конце сада прогуливались Линда и Туфелька – среди деревьев мелькали белое и желтое платья. Ив лежала в гамаке с другой стороны лужайки. Руки она положила под голову, а глаза ее, как показалось Кэмпиону, с горькой обидой смотрели на розовые перышки облачков, безмятежно плывущие в ярком небе.

Носок куда-то скрылся, но с лужайки у западной стороны дома раздавался его голос, прерываемый восторженными воплями Сары, – по-видимому, фокусникам удалось-таки найти себе доверчивого зрителя.

Кэмпион уселся рядом с хозяином. У них за спиной, в прохладной глубине малой гостиной продолжал наигрывать Мерсер. Его новый мотив «Павана для мертвого танцора» превратился в законченное произведение, и он исполнил его несколько раз, вставляя между музыкальными фразами вольные импровизации, – одни забавные, а другие в своей безликости радовали хотя бы тем, что вызывали удивление.

Некоторое время на террасе не разговаривали. Сьютейн сидел неподвижно. Он не переменил позы, только повернул голову и вопросительно смотрел на Кэмпиона темными умными глазами.

– Привет, – сказал он наконец. – Пришли отчитаться о работе?

Сыщик кивнул с серьезным видом. Его собственная партия, гамма его чувств, была исполнена до конца. Он прослушал ее всю до самого последнего бемоля. Кэмпион перегорел и был странно спокоен.

Сьютейн чуть встрепенулся, и его широкий рот изогнулся в знакомой кривой улыбке.

– Я так и думал.

Кэмпион медленно заговорил, не отводя взгляда от своих длинных пальцев.

– Полиция добыла копию Хлоиного свидетельства о браке. Это я им рассказал. Получили ее в церкви в Брикстоне. Когда она приехала сюда и стала шантажировать мужа, ее требования все росли, в результате он потерял терпение и…

Сьютейн вдруг распрямился.

– Нет, мой дорогой, не все так просто. – Танцор переменил позу и теперь полулежал, вытянувшись ногами на траве, а локтями опершись на ступеньку. – Понимаете, он не знал, что она его жена.

Кэмпион, откровенно растерявшись, уставился на собеседника, а Сьютейн говорил дальше своим приятным голосом, мечтательно растягивая слова.

– В молодости Хлоя отличалась странностями. Было в ней этакое безрассудство, которое и составляет основу подлинной страсти. Тогда, после войны, подобные вещи очень остро ощущались. Молодежь, говорили старшие, вступает в жизнь в хорошие времена. Они не понимали. Эти хорошие времена были полны задора, бури, азарта. Никуда мы не вступали, мы бросались, и времена получились мятежные. То и дело появлялись женщины – всплывали, словно пена на пиве, – которые не то чтобы призывали… они воплощали этот дух – дух стремления к удовольствиям. Желание каждый день брать от жизни все, потому что завтра может прийти смерть, мы переняли у старших, но не переняли их страха. Мы были молоды и неутомимы. Война не надломила нас, не расшатала наши нервы. Но при этом мы росли в мире, не знавшем веселья. И вдруг, как раз когда в нас забурлила кровь, оно пришло.

Хлоя была чуть старше нас. Делала успешную карьеру и была в расцвете красоты. Замуж вышла в приступе радостного энтузиазма, а через несколько месяцев, когда брак ей наскучил, сошлась с другим мужчиной. Ее муж, бедный дурачок, думал, что любит ее, и пытался удержать, а она его буквально уничтожила. Cобирая свои вещи, между делом весело сообщила: у него нет на нее никаких прав. Она, мол, уже вышла замуж во время войны и ее муж еще жив. То есть она двоемужница, – правда же, забавно? Сама она ничуть не жалеет, и ему нечего глупить и быть vieux jeu[45]. На ее взгляд, получилось веселое приключение.

Сьютейн умолк и смотрел в конец сада, туда, где все еще прогуливались две женщины.

– Муж остался с разбитым сердцем, юный дурень, но потом оправился, – произнес он через некоторое время.

Последовала долгая пауза, и многое, чего Кэмпион ранее не понимал, он вдруг понял до боли ясно. Перед его мысленным взором предстал сад, освещенный сумеречным светом, – каким он был в тот вечер, когда Хлоя танцевала у озера под «Любовь-волшебницу».

Сьютейн молчал, и Кэмпион заставил себя заговорить.

– Я этого не понимал.

– А как вы могли? Вы же толком не знали настоящую Хлою.

Кэмпион опять заговорил. Он остро чувствовал, что времени осталось мало, а сказать нужно многое.

– Приехав в Лондон, она поняла, что не может добраться до своего мужа. Он слишком занят, всегда окружен людьми. В отчаянии Хлоя навязалась погостить у него и убедила – мольбами или хитростью – встретиться с ней ночью в саду. И вот настал момент, когда они встретились лицом к лицу в романтической обстановке, и она, видимо, пошла с козырной карты. Не знаю, насколько сильной. Сказала, что все еще его жена. Либо про свой предыдущий брак Хлоя выдумала, когда хотела расстаться, либо ее первый муж умер до того, как она вышла замуж снова.

– Предыдущего брака не было, – подтвердил Сьютейн.

Кэмпион ощутил неимоверную усталость. Ноги и руки налились свинцом, голова болела. Он заставил себя продолжать.

– Хлоя была одна, танцевала, когда он пришел. Они стали разговаривать, а граммофон все еще играл. Беседа длилась недолго: я потом нашел граммофон, и в нем стояла последняя пластинка. Наверное, Хлоя просто подошла к нему и заявила, что тогда солгала и может это доказать. Как-то так? – Кэмпион выжидающе замолчал.

Сьютейн серьезно кивнул:

– Да. Продолжайте.

Размеренный голос Кэмпиона чуть дрогнул, когда он вновь заговорил.

– Его первой реакцией был, конечно, испуг. Испуг, а потом злость. Муж схватил ее за горло и даже понять ничего не успел, как у нее подогнулись ноги и она вся обмякла. Хлоя была мертва. Все из-за status lymphaticus. Он, естественно, об этом не знал и пришел в ужас. Он видел лишь, что Хлоя быстро и по непонятной причине умерла, и теперь его злосчастная тайна выйдет наружу, произведет скандал и разрушит его жизнь.

Наверное, примерно тогда же замолчал граммофон, и муж перевернул пластинку, не сообразив, что вряд ли Хлоя стала бы слушать записанный там мотивчик. Для него это казалось нормальным, он подсознательно хотел, чтобы все выглядело естественно, то была инстинктивная попытка отодвинуть момент катастрофы.

А потом он, наверное, совсем потерял голову. Поднял Хлою и отнес как можно дальше от дома. Опять тот же неразумный инстинкт. Действовал он настолько бестолково, что оставил граммофон играть, да еще обронил красную юбку, которая была завязана у Хлои на талии. Вероятно, узел ослаб, когда муж пытался привести ее в чувство. Юбка осталась на траве, и на ней кое-кто потом танцевал. Он действовал в приступе страха, но позже, дойдя до моста, успокоился и задумался. Увидел подъезжающую машину, и у него возникла идея. Он сбросил тело с моста, инсценируя несчастный случай. Первая смерть не была убийством. Вот в чем горькая ирония.

Сьютейн все еще полулежал, и его спокойный взгляд ничего не выражал.

– Почему она раньше не явилась? – резко спросил он, и в его голосе впервые зазвучала горечь. – Зачем так долго приберегала свою мерзкую историю? Для чего позволила бедняге несколько лет прожить спокойно, а теперь на него накинулась?

Кэмпион не поднял взгляда.

– Дело в деньгах, наверное, – мягко предположил он. – Хлоя вернулась и увидела – или ей показалось, – что он богат. Муж ее не интересовал. Ей хотелось денег.

Сьютейн рассмеялся. Его хохот разнесся по всему саду и вспугнул птиц на ветвях декоративной вишни.

– А ведь я не понимал, Кэмпион, – хрипло сказал он. – Не понимал. Как же все просто.

Сыщик провел рукой по лбу и обнаружил, что тот мокрый. Разговор получился какой-то безумный, словно во сне, и мир стал расплывчатым, ненастоящим, настоящим было только ощущение грядущей катастрофы, которая приближалась с каждой секундой.

– Конрад его видел, – продолжал Кэмпион. – Или он думал, что Конрад видел. Бенни как раз улизнул позвонить своему сообщнику, рассказать об успехе затеи с приглашениями. Потом он нес какую-то чушь в гримерной. Зачем-то взял сумочку Хлои. Потом стал угрожать. Муж испугался. Организовал обыск у Хлои дома. Свидетельство о браке нашли и сожгли. Хлою похоронили. Он успокоился или почти успокоился. Теперь нужно было бояться только Конрада. Конрад казался опасным, и в конце концов муж решился на невозможное, страшное безумство, чтобы закрыть ему рот. Работал в Вене некий Кюммер, блестящий химик, но человек с червоточинкой. Молодой представитель богемы, живший после войны в Париже, вполне мог с ним познакомиться. И теперь оказалось нетрудно его найти, особенно тому, у кого есть за границей знакомые образованные люди. Мне продолжать?

Сьютейн закрыл лицо тыльной стороной ладони. Жест получился не драматический, а скорее балетный, но при этом странно выразительный.

– И другие люди… – сказал он. – Господи, те, другие, на станции…

Солнце уже опустилось за дом, и на ступени легла тень. Линда с Туфелькой скрылись из виду. На лужайке за кухней было тихо, а Ив в гамаке как будто задремала.

В тишине до них долетали легкие ласкающие звуки музыки, и нежная мелодия ненавязчиво намекала на что-то памяти. Это произведение не было новым, в отличие от других. И Кэмпион живо вспомнил свой первый приезд в Белые Стены. Вспомнил он и название песни – «Девушка-кувшинка». Тогда Хлоя – лицо у нее раскраснелось, светло-зеленые глаза сияли – уселась рядом с недовольным Мерсером и бросала на смущенного композитора лукавые взгляды. Кэмпион ясно увидел эту сцену: Хлоя играет песню от начала до конца, с тупой настойчивостью акцентируя фразы. Сейчас Мерсер исполнял песню точно так же; он словно пародировал Хлою.

Мелодия подвигла сыщика на дальнейшие воспоминания. Кэмпион вернулся в свои студенческие дни: вот он сидит в обшарпанном кафе где-то на задворках Кембриджа у окна, закрытого тонкой зеленой занавеской, а из жуткого граммофона льется голос какого-то третьеразрядного певуна:

Он вдруг выпрямился: до него дошел смысл виршей. Таким образом Хлоя приглашала на свидание. За целый день ей не удалось ни передать записку, ни поговорить, как она, надо полагать, надеялась. Свидание было назначено именно тогда, прямо у него под носом. Стало понятно, почему Хлоя так настойчиво выделяла некоторые фразы. Когда этот кусочек головоломки лег на место, разум у Кэмпиона всколыхнулся. В него ворвалась новая мысль. Сьютейна там не было! Он репетировал в холле. Кэмпион не видел его до самого ланча.

Сыщик замер, глаза его пристально смотрели куда-то вдаль, а в мозгу все перевернулось. Это чисто физическое ощущение было сравнимо с ситуацией, когда ждешь в метро поезда, а он вдруг появляется из другого туннеля, и сознание тут же перестраивается и мгновенно меняет местами западное и восточное направления.

В то воскресенье в комнате находились также Ив и Носок, но Хлоя играла исключительно для Мерсера.

И Кэмпион увидел всю картину по-новому.

Сквайр Мерсер.

Мерсер, который никогда не принимал в расчет никого, кроме самого себя, причем не только вообще, но даже в самых малых частностях. Мерсер, который искренне считает себя самой значительной личностью и которого друзья терпят и поддерживают из-за его таланта.

Мерсер, обладающий особым складом ума, наделенный изобретательностью, но не воображением и потому неспособный оценить всю смертоносность и всю нелепость затеи с гранатой в велосипедной фаре, затеи до смешного нехитрой, но притом страшно действенной, подобно простому рецепту печально известного мистера Смита[46], топившего своих жен в облезлых ваннах дешевых меблирашек.

Мерсер, которого не слишком обеспокоила новость о том, что в результате страшного взрыва погибли и другие люди, поскольку случилось это не у него на глазах, а милях в двадцати.

Кэмпион, сжав ладонями голову, наклонился вперед. Мысли у него прояснились. Ему казалось, что он думает очень медленно.

Сразу после известия о трагедии в Борбридже Мерсер принял чрезмерную дозу хинина. Произошло – то есть он так сказал – отравление. Причем в данном случае о состоянии пациента доктор может судить в основном с его слов – ухудшение зрения и слуха, дрожь, головная боль. Человек, который боится, что во время допроса могут подвести нервы, с легкостью изобразит подобные симптомы.

Кэмпион снова вернулся мыслями к той ночи, когда умерла Хлоя. Мерсер был в малом музыкальном зале с открытым окном. Это практически его комната. Он, несомненно, пользовался ею чаще, чем кто-либо другой. Кэмпион помнил, как без труда выбрался через это окно, когда проводил эксперимент с гирями. Помнил и упругий дерн, и тропу, ведущую прямо к озеру. Можно хоть десять раз вылезти и залезть в окно, и никто не увидит.

Потом он вспомнил о Кюммере. Кюммер приехал в Лондон и поселился в маленьком отеле в районе Виктория. Предполагалось, что он прожил там некоторое время, но, возможно, он приехал недавно.

Поскольку отравление Мерсера было фикцией, то зачем бы ему ехать в Лондон к врачу? А если он поехал к Кюммеру? Мерсер не умеет или не желает водить машину, но ему известно, где стоит машина Носка.

Если предположение Йео верно, то Мерсер показал Кюммеру, где стоит машина, и попросил отвезти его домой, в коттедж в Белых Стенах. Сидел рядом, дожидаясь подходящего момента, и тогда накинул Кюммеру на голову плед и ударил гаечным ключом, бывшим в машине. Вышиб ему мозги, войдя от страха в исступление, – ведь сам по себе он человек не свирепый.

Затем Кэмпион вспомнил осторожные намеки суперинтенданта в телефонном разговоре. Он говорил о «детской уловке» Носка. Видимо, убив Кюммера, Мерсер откатил машину на обочину, дошел до станции и там дождался своего шофера, который, естественно, решил, что хозяин, как обычно, приехал последним поездом.

После смерти Хлои Мерсер уехал в Париж, а велосипед уже тогда был в доме, и Конрад уже высказал свои угрозы. От Парижа до Вены всего несколько часов на самолете. Все убийства были совершены очень небрежно. Как заметил Йео, убийца, вероятно, не видел опасности разоблачения. Такие преступления мог совершить тот, кто считается божком в своем небольшом кругу. А кто здесь божок? Не Сьютейн – он труженик, и у него столько обязанностей, что ему самому страшно, – а Мерсер, с которым носятся и нянчатся и от всего оберегают, и он так о себе возомнил, что утратил связь с реальностью.

Кэмпион поднялся на ноги. Только теперь до него полностью дошел смысл того, что передал ему суперинтендант по просьбе Йео. Йео узнал правду и ошибочно предполагает, будто он, Кэмпион, знал ее с самого начала. Хлоя вышла замуж за Мерсера, и их расставание вдохновило его на создание удивительно проникновенной мелодии. В записной книжке Кюммера было имя Мерсера, и оно же – в свидетельстве о браке.

Облегчение, которое испытал Кэмпион, силой было подобно взрыву. Оно обволокло его, расслабило и утешило, словно крик из детства: «Это все неправда, это все приснилось!» Он свободен! Груз упал. Сьютейн – не убийца. Линда, Сара, Носок, Ив и театральная труппа, вся их милая пляшущая братия, – все, казалось, уже было на краю пропасти, но теперь – спасено. Какая счастливая ошибка. Это – неправда!

Кэмпион помедлил. Через окутавшее его теплое и легкое облако пробилось бренчанье рояля. Оно принесло ему еще одно воспоминание, и у него едва не остановилось сердце.

Концы не сходились.

Имелось некое обстоятельство, из-за которого Кэмпион с самого начала исключил композитора из списка подозреваемых. На время Хлоиной смерти у Мерсера было алиби. Весь вечер он играл, и его слушал единственный человек, чье свидетельство в столь жизненно важном вопросе Кэмпион мог принять безоговорочно, – дядя Уильям – небезупречный, но и неподкупный, не святой, но чистый, как летний полдень.

Кэмпион медленно прошел по террасе и остановился у большого окна. В глубине комнаты виднелась над роялем неопрятная шевелюра Мерсера. Взгляд сыщика пробежал дальше, и у него перехватило дыхание.

В глубоком кресле, рядом с которым стоял пустой графин, покоился, скрестив короткие ножки и сложив на животе ручки, небезупречный дядя Уильям; лицо у него было красное, и спал он сном хорошо подвыпившего праведника.

Вероятно, стадо бизонов, пробеги оно по гостиной, могло бы его разбудить, но ничто другое в ближайший час не нарушило бы этого пьяного покоя.

Кэмпион попятился и едва не наткнулся на стоявшего на крыльце хозяина. Сьютейн был спокоен, его угловатая фигура казалась расслабленной.

– Не втягивайте сюда Ив, – тихо попросил он. – Когда все это случилось, у них был в самом разгаре сумасшедший роман. Сначала девочка ревновала к Хлое, а после ее смерти он переменился, и она, бедняжка, не понимала почему. Вот и сбежала. Не могла его больше видеть. Я повсюду ее разыскивал. А в пятницу, когда Носок выяснил, где она, я поставил вместо себя дублера и поехал поговорить с сестрой. Тогда-то я все из нее и вытянул.

Сьютейн вздохнул, пристально глядя на собеседника.

– Они скрывали, понимали, что я буду против.

– А давно вы узнали правду про Мерсера? – Кэмпион тоже внимательно смотрел на Сьютейна.

Тот удивился:

– Я видел. Я думал, вы догадались. Дорогой мой, я видел его на мостике. Он сбросил ее прямо мне под колеса.

Танцор шагнул вперед, и взгляд у него был совершенно искренний.

– Я думать не думал, что Мерсер продолжит, – серьезно сказал он. – Я добыл свидетельство о браке и сжег, ведь ему это и в голову не пришло бы. Но я не думал, что он еще убьет. После Борбриджа вы мне стали здесь необходимы! Понимаете, Кэмпион, вы как бы представляли мою совесть. Вам следовало его разоблачить. Но я не мог вам подсказать. Не мог его выдать. После войны мы оба жили в Париже. Я был его единственным другом, и – господи боже мой! – я был тем нищим, который увел у него жену.

У ворот уже раздавался шум моторов, – две полицейские машины тихонько проскрипели по гравийной дорожке.

В малой гостиной Мерсер все наигрывал свою павану.

Сьютейн совершил медленное и очень красивое танцевальное движение. Смотрел он при этом вверх, губы его кривились в улыбке, а в глазах стояли слезы.

– Ну разве я мог? – повторил он.