– Потихоньку, – сказал мистер Лагг двери. – Другим концом. И поле-е-егче. Не надо волноваться или бояться. Я-то здесь. Выпущу вас, коли сами не сможете выбраться, так что давайте. Нечего хныкать, как маленькая.

В длинном коридоре, проходившем с востока на запад по всему второму этажу, было тихо, если не считать этой призывной речи. Перед мистером Кэмпионом, искавшим Лагга с момента своего прибытия, предстали знакомые очертания здоровенной тыльной части.

– Аккуратней! Я слышу, как она поворачивается.

Белый купол огромной лысой головы, увенчивающий еще более огромную фигуру в черном фраке, казался полумесяцем, потому что владелец головы согнулся и приложился огромным ухом к двери.

– Мимо. – Он издал досадливое кряхтение. – Ну ничего. Еще раз попробуйте. Не будете пробовать – у вас и не получится. Выньте булавку. Согнулась? Чего? Вот ведь балда, я же вам показывал! Ну? Да, теперь внутрь. Тихонько… тихонько, а то весь дом всполошим. Вот так, вот так… И все. А теперь…

Зловещий скрежет прекратился, победно щелкнул замок, и дверь медленно отворилась, открывая стоявшую за ней раскрасневшуюся и взволнованную Сару с погнутой заколкой для волос в руке.

– Получилось! – крикнула она и заскакала вокруг Лагга, словно возбужденный щенок. – Получилось! Получилось!

– Тихо. – Лагг отвесил ей дружеский шлепок по лбу, который свалил бы быка, но, к счастью, промахнулся. – Не надо поднимать переполох. А то нас опять заругают. Нечего галдеть, как пивная в субботу, даже если и умеешь сработать отмычкой. Ну вот я и научил вас полезному делу, только хвалиться не нужно. Такие умения лучше держать при себе.

Последняя фраза звучала как предупреждение. Потом собеседники замерли, и маленькие глазки мистера Лагга остановились на худой фигуре в конце коридора.

Кэмпион вышел вперед.

– Лагг, чем вы занимаетесь?

– Ребенка развлекаю, – грубовато-небрежно ответил дворецкий. – Я теперь нянькина помощница. Вам, что ли, не сказали? – Лагг посмотрел на свою ученицу и подмигнул. – Ну, теперь бегите, мисс Сара, – добавил он нарочито официальным тоном. – Няня-то вас, поди, обыскалась. Вы ж не хотите, чтоб она тревожилась зазря? А мы с вами потом еще позанимаемся. Проваливайте уже, будьте хорошей девочкой.

Сара сжала его ладонь и сунула заколку ему в карман.

– Спасибо, мистер Лагг, – произнесла она с достоинством. – Мне очень понравилось.

И Сара степенно двинулась прочь, но, пройдя мимо Кэмпиона, не удержалась и хихикнула. Он ждал, пока девочка отойдет подальше, а сам тем временем разглядывал того единственного, кто по-настоящему зависел от него, – разглядывал с холодным интересом, призванным породить у того чувство стыда.

– Видимо, считаете себя чертовски отличным парнем? – сказал он наконец. – Этакий бойскаут, который еще и в церковном хоре поет? Решили немножечко раскрасить своими тусклыми красками жизнь бедного одинокого ребенка?

Лагг подчеркнуто небрежно шмыгнул носом.

– Я очень добр к своим ближним, – заявил он. – И потом – никогда не знаешь, какие навыки пригодятся в жизни. Любой ребенок должен уметь отомкнуть замок. Беспомощная шумливая козявка. Рано или поздно что-нибудь такое в жизни случится. Вот я ее к этому и готовлю. Девочке только на пользу. Так что не приставайте. Нравится мне она. Славная малышка.

– Не напоминает вам самого себя в детстве? – деликатно подсказал мистер Кэмпион.

Лагг, закатив глаза, припомнил свое полное ярких событий детство в трущобах Восточного Лондона.

– Не, – серьезно помотал головой он. – Не напоминает. Она попроще будет. У нее воспитание другое. Значит, решили-таки вернуться, да? Давно пора. Комната вас уже неделю ждет. Пошли. Наконец-то я вас туда провожу.

Он потопал по коридору, и Кэмпион последовал за ним.

– Вот, – сказал дворецкий, распахивая дверь в комнату рядом с музыкальной. – Бывшие апартаменты покойного Бенджамина Конрада. Значит, последний гость, который здесь ночевал, взлетел… на свежий воздух. Надеюсь, вам тут будет удобно.

Кэмпион вошел в комнату и, подойдя к окну, отодвинул ситцевую занавеску и стал смотреть на большой сад, залитый туманными сумерками.

– Ну? – спросил он, не оборачиваясь. – Ничего интересного не заметили?

– Не, я ни во что не лезу. – Лагг взгромоздил кожаный чемодан на кровать и начал вынимать содержимое. – Не подумали, конечно, прихватить мне парочку рубашек? Я тут совсем задичал.

– Не подумал. Оставьте это здесь. Соберитесь с мыслями. Вы же не с закрытыми глазами ходили. Должны были что-нибудь заметить. Чем вы занимались?

– Чем велено – дворецкий я, – самодовольно ответил Лагг. – Вы меня одолжили хозяйке в качестве дворецкого – ну так я им и был. Не мое это ремесло, но я работал на совесть и даже во вкус вошел. Слуги у меня по струнке ходят, а в свободное время я старался поразвлечь дитё: понравилась она мне. Дайте мне год или два, и я из нее увидите что сделаю. У нее задатки первоклассного медвежатника. Но я с ней строг. Никакой ругани. И чтоб держала себя как леди. Она мне тоже иногда помогает. Когда я чего не знаю, а у прислуги спрашивать не хочу, а то авторитет потеряю, говорю ей, а Сара если тоже не знает, то у няньки выведает. И ей хорошо, и мне. А, здесь еще полиция была, – добавил он. – Вижу, вам только это и интересно. А при пабе, чуть дальше по дороге, остановился сержант. Но я не позволю, чтобы какие-то фараоны сбивали меня с толку. – Последнюю фразу он произнес с гордостью. – Вы ж про это хотели знать, да?

– Именно. – Кэмпион вздохнул. – Кстати, забыл вот что еще сказать: если, пока вы здесь, случится пожар, то вы временно станете пожарным, а если вдруг ручей в саду выйдет из берегов и затопит первый этаж, станете на час-другой лодочником и будете изо всех сил вывозить членов семейства в безопасное место.

Лагг чуть помолчал.

– Вы не в себе, что ли? – спросил он наконец. – В чем дело-то? Шутки шутками, но ехидничать не стоит. Здесь же сумасшедший дом. Будь я инспектор, арестовал бы всю ораву, продержал бы их месяц, хорошо кормил и присматривался бы и в конце повесил бы того, кто не излечится. – Высказав эту глубокую мысль, Лагг вернулся к чемодану. – Так хозяину и надо. Зачем позволил держать велосипед у себя в доме? – пробормотал он через плечо. – В газетах пишут, вроде как фару подменили. Я как-то так и подозревал, больно уж полиция насчет этого велосипеда суетилась. А слугам я запретил читать газеты. Сказал, у меня есть связи и всё, что хотят, могут узнать от меня. Пришлось так сделать, а то они все тут поувольняются, а мне ни к чему, чтобы на меня уйма всякой работы по дому свалилась.

Лагг замолчал, глядя на дверь, и сразу после этого в нее постучали.

– Заходите, мистер Фарадей, – пригласил он, открывая дверь, и с достоинством вышколенного слуги добавил: – Узнал вас по тому, как вы дышите. Вот наконец и мистер Кэмпион приехал.

Дядя Уильям, подавленный и очень бледный, тихонько прошлепал в комнату.

– Мальчик мой, – с чувством произнес он. – Дорогой мальчик…

Лагг слегка ощетинился, и в его маленьких глазках сверкнуло нечто вроде ревности.

– Вот вам и жирный теленок, – насмешливо пробормотал он.

Дядя Уильям, соображавший не слишком быстро, не уловил намека на библейскую притчу и подумал, что его хотят оскорбить. Развернувшись – четко, словно на учебном плацу, – он сурово проговорил:

– Я попросил бы вас следить за своим языком. Выйдите. Мне нужно поговорить с вашим хозяином.

Мистер Лагг, стоявший у кровати с несессером в руках, уставился на гостя, и лицо гиганта потемнело от негодования.

– Уходите, – повторил дядя Уильям не столько внушительно, сколько резко.

Лагг взглянул на мистера Кэмпиона и, не получив никакого знака, тяжело зашагал вон. Его не остановили, и тогда, уже выйдя, он сунул голову в дверь.

– Сэр, если вы не обедали, то в столовой на буфете стоят холодные закуски, – с невероятным достоинством произнес он и, удовлетворив таким образом гордость и оставив за собой последнее слово, отчалил в свои владения на первом этаже.

Дядя Уильям нахмурился и озабоченно посмотрел на дверь.

– Не хотел задеть его чувства, – сказал он. – Но теперь не время церемониться. Какие дела творятся, Кэмпион! Ужасные дела. Возможно, вы знаете больше, чем я, но я вижу, что творится здесь. Мой мальчик, мы живем в настоящем кошмаре. Сколько раз я просыпался оттого, что у меня сердце готово было выпрыгнуть. Ни на секунду нельзя забыть. Висит над головой день и ночь. День и ночь!

Он еще немного поворчал, а потом, вытерев лицо одним из своих белоснежных накрахмаленных платков, продолжил:

– Едва мы решили, что худшее позади и можно возвращаться к нормальной жизни, как является наш мелкий выскочка, забирает свой велосипед, едет и погибает. Когда я вечером в воскресенье про это услышал, признаюсь: сильно не горевал, хотя других бедолаг, конечно, жалко. Конрад меня раздражал, как сорняк, и, когда он отправился в пекло, я вовсе не расстроился. Но вчера явилась полиция из Лондона и с ними – один местный полицейский и давай нас изводить с этим велосипедом. Тут я совершенно ясно понял, что мы опять влипли, и не по щиколотку, а гораздо глубже.

Мистер Фарадей опустился в обитое ситцем кресло, которое было слишком мало, чтобы вместить его обильные бока, и потому сидел скособочившись. Смотрел он на свои красные домашние шлепанцы.

– Полиция в растерянности, что не удивительно, – сказал он наконец. – В прошлую пятницу хоронили эту дуреху, из-за которой началась полоса неудач, а в субботу Джимми не участвовал в дневном представлении, так как работал над новым шоу. С утра приехали все ведущие актеры, и большинство осталось ночевать, чтобы в воскресенье еще порепетировать. Боюсь я, отвратное получится шоу. То, что я видел, мне не понравилось. Ни то ни се. Когда инспектор Йео начал меня расспрашивать, кто в конце прошлой недели был в доме, я даже не мог толком ответить. Сказал ему, мол, методом исключения он виновного не найдет.

Здесь даже ночевал – то ли в пятницу, то ли в субботу – русский князь. Очень воспитанный. Похоже, старый приятель Джимми. Познакомились они в Париже много лет назад. Полночи мне спать не давал своими россказнями про охоту на волков. Да и вообще народу было – битком. Я так и заявил полицейскому сержанту: это, мол, все равно что искать тигра в Южной Америке. Если он и есть, то хорошо замаскировался. Любой может оказаться из здешних чудаковатых ребят.

Мистер Фарадей встал, отдышался и поднял обеспокоенное пухлое личико к собеседнику.

– Мы тут в жуткой западне, Кэмпион. Который из нас? Вам известно?

Не получив ответа, он опустил голову; его лысина, обрамленная белыми волосиками, казалась жалкой и трогательной.

– Поверить не могу, – пробормотал он. – Вот что я думаю. Я никоим образом не упрямец… есть вероятность – очень слабая, заметьте, и я же не дурак, я ее вижу. Но возможно, закрываю на нее глаза. Как бы то ни было, не желаю в это верить. Понимаете?

Мистер Кэмпион опять посмотрел в сад.

– Я подозревал, что у вас такие мысли, – сказал он.

Дядя Уильям резко повернулся к нему. Глазки у него забегали.

– Почему… – начал он, но спохватился. – Нет смысла попусту обсуждать. Как только начинаешь про это думать, чувствуешь себя белкой в колесе. Я для себя решил. Послушал свое сердце и мнения не изменю. Может, оно и нелогично, но людям это часто помогает сделать правильный выбор. Если вы не против, не будем больше об этом… Не нравится мне, что она вот так уехала. Что у нее на уме?

Кэмпион резко повернулся к нему:

– Кто уехал?

– Ив. Разве Линда вам не говорила?! – возмутился дядя Уильям. – Чего ради ей скрывать? Ну, может, хотела сперва вас к нам залучить. Кто их разберет, женщин. Да, вчера вечером Ив уехала. Взяла маленький чемоданчик и велела шоферу отвезти ее на станцию. Парень сказал, она плакала. Я весь день просидел у телефона, думал, она позвонит, но – нет.

Кэмпион смотрел на него как зачарованный.

Дядя Уильям опустил глаза.

– Странно, да? – пробормотал он.

– Очень странно. – Кэмпион повысил голос. – А полиции известно?

– Нет. Скорее всего, нет. В смысле в полиции не поняли, что она неизвестно куда уехала.

Кэмпион прислонился к подоконнику.

– Так придется им рассказать.

Дядя Уильям пожал плечами и неловко поежился.

– Может, я раздул из мухи слона… – Он явно пытался замаскировать свое беспокойство. – Девочка еще совсем юна, а я сам себя накрутил, вроде старой тетки. Линда, видимо, тоже так думает, вот и не сочла нужным рассказать.

Кэмпион вспомнил их долгую молчаливую поездку по сельским улочкам и с трудом заставил себя о ней не думать.

– Как именно это произошло? – спросил он. – Шофера, полагаю, обо всем расспросили?

– Ну да. Увидели, как он возвращается, и спросили, куда ездил. – Дядя Уильям говорил пусть и не уклончиво, но не слишком охотно. – Если коротко, то все немало удивились, узнав, что барышня уехала, не сказав никому ни слова. Кто-то сбегал к ней в комнату, проверить, не оставила ли она записки, но нет, не оставила, и мы забеспокоились, а потом Джимми, который тоже был здесь, вроде бы припомнил. Сказал, что она сегодня вернется. Полиция, когда явилась, про Ив не спросила, и им про ее отъезд не сообщили. Здесь полно народу приезжает-уезжает, и за всеми им никак не уследить, разве что пойдут ва-банк и арестуют весь дом. – Дядя Уильям глубоко вздохнул и смущенно поморгал. – Я прямо спросил у Джимми, где Ив, и он ответил, что, кажется, у какой-то приятельницы в Бэйсуотере. Линда ее знает и позже, когда Джимми уехал в город, позвонила ей, но Ив там вообще не появлялась.

Дядя Уильям умолк.

Кэмпион пытался переварить неприятное известие.

– А у нее не было привычки срываться в город и ночевать там у подруг?

– Не так, чтобы никому ничего не сказать, дружище. – Дядя Уильям сильно разволновался. – Это для кого угодно странно, а для семнадцатилетней девушки и вовсе дико. Кэмпион, я за нее беспокоюсь. Ту записку в гнезде написала она.

– Вот как? А кому?

– Еще не выяснил, – с сожалением ответил собеседник. – Не мог же я круглыми сутками следить за деревом. В субботу записка была еще там. В воскресенье утром – тоже. Рано утром в понедельник я пошел побродить, чтобы опомниться после новой беды, и вдруг смотрю – кто-то идет впереди. Узнал Ив по розовому платью. Потом она прошла мимо меня, – лицо перекошенное, в слезах, а когда я сказал «доброе утро» или еще какую-то ерунду, даже не взглянула в мою сторону. В гнезде было пусто, зато вокруг валялись клочки бумаги. Я и не заметил бы, если бы не осмотрелся. Ночью шел сильный дождь, а они даже не намокли, значит записку изорвали только что. – Глаза его слегка блеснули. – Неплохо я поработал, правда?

– Очень. – Кэмпиона и вправду впечатлил доклад. – А Носок приезжал?

– Несколько раз. Совсем сбился с ног, бедняга. Не знаю, когда он вообще спит. Интересная вещь, Кэмпион, не замечали? Если парню меньше двадцати семи, никому и в голову не приходит, что ему тоже нужно отдыхать. Джимми человек не жестокий, но считает его мальчиком на побегушках, который не может устать. А вам не кажется, что барышня могла убежать с Петри? Молодые люди, оба одинокие… И ничто их не удерживает, никакой узды. Ужасно.

Кэмпион провел рукой по волосам:

– Кто сейчас дома, кроме нас и Лагга?

– Только Линда и мисс Финбро. Джимми приедет через час или два, и одному Богу ведомо, кого привезет. Мерсер у себя дома, в постели. Отравился, глупый.

– Отравился?

Дядя Уильям усмехнулся.

– В пятницу вечером, когда возвращался домой, простудился, – пояснил он не без злорадства. – Так этому дурню и надо. Ему следовало быть на похоронах. Жуткий тип, просто беда с ним. Мы тут с ума сходим, сплошные переживания, а он хнычет, что простудился. В воскресенье я не выдержал. Посоветовал ему выпить чего-нибудь горячего и лечь спать пораньше и вообще сидеть дома: нечего тут ходить и канючить, не говоря уж о том, что он инфекцию распространяет. Так этот олух все тянул и тянул до последнего, а в девять вечера мы услышали по радио новости про взрыв и страшно расcтроились, а он пошел на кухню и попросил у повара пузырек хинина. Забрал его домой, да еще нацепил – без всяких там «если позволите» – мой плащ. Потом велел своему лакею принести ложку, а тот, естественно, не зная зачем, принес какую попало – столовую. Ну, Мерсер и принял столовую ложку хинина в половине стакана воды. А ведь чайной за глаза довольно. Пошел спать, а проснулся наполовину оглохший и ослепший и давай требовать доктора. Я потом с доктором говорил. – При этом воспоминании дядя Уильям улыбнулся. – Он сказал: отравление хинином. Мерсер до сих пор в постели. Теперь-то ему получше. Я его сегодня навещал. Говорит, шум в ушах стал поменьше. Сильно себя жалеет, дурень эдакий.

Когда они спустились, Линда не вышла, и Кэмпион был ей за это благодарен. Лагг, все еще обиженный, принес дяде Уильяму его любимый графин и молча поставил перед ним.

Пожилой джентльмен долго сидел, глядя на золотистую жидкость в хрустальном бокале. Кэмпион решил, что дядя Уильям витает где-то мыслями, но тот вдруг резво вскочил.

– Пожалуй, не буду, – решил он. – Нужна трезвая голова. Я уже не пью, сколько раньше. Но сидеть и смотреть не хочу. Унесите его в мой шкафчик. Давайте выйдем на воздух.

Фарадей очень аккуратно отодвинул бокал своей пухлой ручкой и вместе с Кэмпионом вышел в теплый душистый сад. Когда они прогуливались по лужайке, на темную траву вдруг легли яркие полосы света – к дому подъехал «бентли».

Сьютейн был один. В свете фар мелькнула его худая энергичная фигура и направилась к ним.

– Кэмпион! Дружище, я знал, что вы меня не бросите. Дядя Уильям, Ив дома?

– Нет. – Фарадей говорил резковато, сам того не желая. – Я-то думал, вы собирались ее найти и уговорить вернуться.

Сьютейн, не отвечая, пошел к дому, и гости поспевали за ним с трудом. Поднявшись по крыльцу в ярко освещенный холл, Кэмпион посмотрел ему в лицо и испугался. Казалось, вся плоть танцора усохла, остался череп, обтянутый кожей, но при этом странно подвижный.

– Ну да, – наконец непринужденно отозвался Джимми. – Верно. Собирался, но из-за суматохи в конце концов забыл. В театре у всех чуть ли не истерика. Две смерти в актерском составе, а они народ суеверный. – Сьютейн доверчиво покосился на Кэмпиона, и тому показалось, что в грустных умных глазах мелькнула улыбка.

– Ив появится завтра, не так ли? – сказал танцор.