Старик, войдя в палатку, все еще кланялся. Невельской, взяв его за локоть, пригласил садиться.

– Садись, теперь не бойся, – сказал Позь.

Старик перевел дух, вытер лысину рукавом халата. Он и его спутники оглядывали устройство палатки, которая так скоро появилась.

Гиляки и остальные маньчжуры сбились у входа, вытягивая шеи и прислушиваясь к голосам в палатке.

– Весной на Погиби приходило большое судно. Об этом у нас в городе стало известно, – глухо заговорил старик. – Мы решили, что это судно рыжих, – с улыбкой и с поклоном добавил он. – Мы приняли вас и ваших людей за рыжих.

Старик назвал свое имя и сказал Невельскому, что он чиновник из города Сан-Син-Чен, а двое его спутников – купцы.

Невельской сказал, что ему приятно познакомиться с чиновником соседнего дружественного государства.

– С русскими мы совсем не хотели ссориться, – добавил маньчжур ласково. – Мы слыхали, что в прошлом году ваше судно тоже было в реке, и этим совсем не тревожились.

– Врет! Они и русских хотели отсюда гонять, – добавил от себя Позь, переводя.

Невельской сказал, что он действительно русский, назвал свою должность и имя и добавил, что послан сюда по повелению государя.

Старик поклонился. Он сказал, что рыжие подходят здесь к морскому берегу, спускают людей с крестами, которые ходят от стойбища к стойбищу и уговаривают молиться своему богу. А команды кораблей занимаются насилиями и грабежами.

Подали табак. Все стали закуривать. Козлов набил длинную серебряную трубку и подал ее маньчжуру. Капитан сказал, что просит принять эту трубку в подарок.

Конев принес чай и налил чашки. Появилось вино. Старик понемногу освоился с обстановкой.

– Почему же рыжие сюда приходят? – спросил Невельской, попыхивая трубкой. – Ведь они на это не имеют права. Может быть, они хотят войти в реку с моря и занять эти земли?

Маньчжуры, услыхав перевод, насторожились.

– Мы об этом тоже беспокоимся, – ответил старик.

– Нынче весной мои люди видели английское судно. Оно совсем близко подходило к устью реки. Люди с него делали промеры и, видно, ожидали, когда разойдутся льды…

– Как видишь, услыхав о рыжих, мы пришли сюда с оружием! – сказал старик.

Невельской налил вино и стал чокаться. Старику это понравилось. Все выпили.

Капитан затянулся дымом, отвел левую руку с трубкой, а правой разогнал табачное облако и, взглянув на старика, сказал:

– Но теперь рыжие сюда не придут. Мы пришли сюда по повелению нашего государя и поставили вооруженный пост в заливе Иски. Такой же пост я поставлю на устье реки. Теперь мы не пустим сюда рыжих. Никто не посмеет делать здесь грабежи и насилия – ни англичане, ни какие-либо другие люди. Наш государь велел мне охранять эту землю и здешнее население. Точно так же он приказал охранять приезжающих сюда торговцев. Поэтому вам здесь не следует оставлять своих вооруженных людей. Мы защитим вход в реку сами.

Старик положил свою длинную трубку на землю и, сложив руки, взглянул на Невельского – казалось, искреннее и горячее чувство охватило его.

– Очень приятно слышать, что ты охраняешь устье реки и не пустишь сюда рыжих, – сказал он и добавил с почтительным поклоном: – Твои слова для нас как сахар.

Следуя примеру старика, четверо его товарищей также сложили руки и поклонились.

Невельской спросил, далеко ли им ехать до города Сан-Син-Чена. Он видел, что старик мнется и что-то недоговаривает. Капитан не торопил его с объяснениями.

Из шелковых рукавов маньчжуры тянули загорелые руки в браслетах и кольцах то к чаю, то к пачкам табаку, набивая свои длинные трубки с маленькими медными головками. Заметно было, что они вежливы и скромны в гостях.

Снова все выпили. Невельской спросил маньчжура, долго ли он ехал от своего города.

– Город Сан-Син-Чен? В верховьях Сунгари-Ула, вот этой реки, – показывая в ту сторону, где за полотнищем палатки был берег Амура, отвечал высокий сухой маньчжур, с длинными черными усами и в длинном черном халате. – В Сан-Сине живет наш губернатор.

Невельской слыхал прежде, что почти всю торговлю в Кяхте ведут с китайской стороны сан-синские купцы. Они скупают русские товары, увозят их за Великую Китайскую стену и привозят оттуда чай. Розовощекий молодой толстяк оказался не маньчжуром, а китайцем, одним из таких купцов сан-синцев, торгующих на Кяхте. Его взяли в эту экспедицию на случай встречи с русскими. Он знал много русских слов, но произносил их так неправильно, что его трудно было понять. Толстяк перебил усатого, уверяя, что русские, постоянно бывающие на Кяхте, понимают его отлично и сами говорят по-русски точно так же, как он, и долго объяснял Позю еще что-то.

– Он говорит, от Сан-Син-Чена ехать вверх по реке два дня и там, где лодки дальше не идут, надо садиться на коня или верблюда, и еще надо спать семь ночей до богдыхана… – объяснил гиляк.

– Верна! Правильна! – вскричал толстяк по-русски.

Речь шла о том, что от верховьев реки семь дней пути до Пекина.

– Тут наши люди нигде не живут, и больших деревень здесь нет до самого устья Черной реки, знаешь Черную реку? – добавил старик. – А здесь живут только разные собаки вроде вот этих гиляков, – кивнул старик на толпу у входа.

Позь спокойно перевел его слова.

Гиляки лезли в палатку, заглядывали под парусину.

Усатый маньчжур в черном халате сказал, что там, где в Амур впадает Уссури, при слиянии рек, бывает ярмарка.

За разговорами Невельской узнал, что с реки Уссури есть перевалы к морю в закрытые бухты. Подтверждались рассказы Позя и других гиляков.

Гости сидели, поджав ноги, в облаках дыма, как бы чего-то выжидая.

– Ну а теперь давайте торговать! – сказал капитан.

– Давай, – обрадовался старик. Это куда спокойней, чем толковать на политические темы. К тому же дело сулит барыши.

– Козлов! – крикнул капитан.

Матрос, растолкав гиляков, явился.

– Все убрать! Подавай образцы товаров. Конева сюда! Будем меняться! – обратился он к старику, черпая дымящейся трубкой табак.

Матросы внесли ситец, плис и красное сукно. Маньчжуры вскочили и закричали, не слушая, кажется, друг друга и хватая руками куски материи. Только старик сидел, спокойно посасывая трубку.

Толпа зашумела. Всем хотелось в палатку, каждый желал протиснуться. Рабочие маньчжурских купцов не могли пройти с товарами.

– Надо бы, Геннадий Иванович, вынести торговлю наружу! – сказал Козлов.

Капитан посоветовался с маньчжуром. Тот закивал головой.

Козлов был хозяйственный человек. В портах он обычно ходил с подшкипером на базар. Матрос велел гилякам и маньчжурам, толпившимся у входа, отступить и сесть.

– На свету, чтобы без обману! – подмигивая толстому китайцу, сказал Козлов. – Чтобы все было видно, – пояснил он, показывая пальцами сначала себе на глаза, а потом на товары.

– Моя понимай! – ответил китаец.

Козлов уселся рядом со стариком. И матрос и старик, разглаживая усы, с большим достоинством поглядывали друг на друга.

Появились и маньчжурские товары: мешки с крупой, леденцы в бумажных кульках, ящики водки, оклеенные синей бумагой, и синяя бумажная материя.

Конев развязал мешок, нагреб полные ладони проса, попробовал и сбросил все обратно.

– Смотрите, Геннадий Иванович! – обратился он к капитану.

Тот и сам все видел. Торговля маньчжур была налицо.

Тень пробежала по лицу старика. Он как бы взглянул на просо глазами капитана и почувствовал, какая это гниль и заваль. Старик, подумав, что русские откажутся меняться, живо глянул направо и налево и, увидя толстяка, подозвал его.

– Велит плохие товары унести, – быстро переводил Позь, – сердится…

– Такое просо мы привозим только для гиляков, – стал оправдываться старик. – У нас на лодках есть хорошее просо и рис. Сейчас принесут.

– Сахар чистый! – молвил Конев, пробуя леденец с видимым удовольствием.

Толстый купец просиял. Это были его леденцы. Пока маньчжуры переругивались, он подсунул матросу свой кулечек.

– Таким пшеном кормить птиц, а не людей, – сказал Конев.

Позь перевел.

– У гиляков нет домашних птиц, – глубокомысленно ответил усатый маньчжур в длинном черном халате.

– Вот уже несут, – обрадовался старик.

Появились новые мешки. Маньчжур вскочил и сам развязывал их. Стоя перед Невельским, он лил ручьями крупное красноватое пшено между пальцев.

– Нравится? – почти кричал он.

– Преотличное просо, – сказал капитан, беря горсть. – Верно ведь, Козлов?

– Точно так, вашескородие!

– Да где растет такое?

– На Сунгари, в верховьях, – радуясь, что товар понравился, отозвался старик. – А вот посмотри рис!

– А вот какой мука! – приставал румяный китаец, бывавший на Кяхте. – О! Сымотли! – восклицал он по-русски.

– Этот хлеб растет под Нингутой, на Хурхе, – поучал усатый маньчжур. – Река Хурха в географии называется Муданьцзян. Там много крестьян из Китая, они сеют пшеницу. Нингутинская пшеница – самая лучшая в Маньчжурии.

Держа рис на ладони и глядя на его крупные перламутровые зерна, Невельской подумал, что в верховьях – земледельческая страна, что там действительно тепло, гораздо теплей, чем здесь. Не зря туда стремились католические миссионеры, внушая маньчжурам еще в древние времена неприязнь к России.

Старик схватил кусок красного сукна.

– Цена? – азартно вскричал он.

Капитан сбросил рис с ладони, поднял лицо кверху и, прищурившись, стал высчитывать. Всем маньчжурам понравилось, что Невельской так сощурился и сам стал похож на маньчжура.

Для людей, остававшихся на зимовку, нужны были и водка, и просо, и леденец. Невельской знал, как рады бывают матросы, когда к столу прибавляется что-нибудь сверх обычного казенного довольствия. Он посоветовался с Козловым. Перевели цену ситца, сукна и плиса на просо и рис.

Матрос схватил старика за руку и, хлопнув что было силы, выкрикнул цену. Все маньчжуры радостно закричали. Пшено и рис они даром получили от китайцев-арендаторов, а капитан давал сукно, ситец, плис.

– Я беру! – быстро сказал старик, садясь как курица и кладя руки на куски.

– Ситца давай, ситца давай! – кричал по-русски кяхтинец.

Невельской уступил все по дешевке.

Все товары разобрали. Торговля окончилась. Маньчжуры сияли.

– Напрасно собаки гиляки нас пугали русскими, – говорили между собой маньчжуры.

– Твоя хороса человека! – говорил кяхтинец. – Богата купец!

– Я очень рад, что с тобой познакомился, – сказал старик. – А теперь мы хотим, чтобы ты пришел к нам в гости. Мы будем очень рады.

Невельскому самому хотелось побывать у маньчжуров. Он сказал, что благодарит за приглашение и будет обязательно.

Маньчжуры откланялись и удалились. Все они были веселы. Только старик, казалось, был чем-то озабочен.

Капитана обступили гиляки.

– Ну что, капитан, видал, какие маньчжуры? – спросил Чумбока. – Тебя-то они боятся. А если тебя нет, они другие.

Толпа зашумела. Сквозь нее продрались какие-то люди в меховых лохмотьях. Они опустились перед капитаном каждый на одно колено, вытягивая вперед руки, сложенные горстью, ладонь на ладонь.

Позь поговорил с ними.

– Это люди из залива Нангмар! – сказал он капитану. – Вот ты хотел узнать про этот залив. Ты называешь их место Де-Кастри.

«Очень кстати», – подумал капитан.

Один из приехавших черен лицом, сухощав, проворен, серые глаза его бегают. На голове волосы заплетены в косичку.

Другой – седой, с косматой головой, с мохнатыми белыми бровями, с длинными усами и тоже сероглазый.

Капитан стал обнимать своих новых гостей. Он подумал, что судьба, кажется, опять помогает ему. Сам он не может добраться в Де-Кастри, так оттуда явились люди.

– Мы давно тебя ищем! – заявил черный тщедушный нангмарец. – Слыхали, что ты поехал вверх по реке. Ты Нангмар знаешь? Ну как не знаешь? – удрученно воскликнул он. – Нынче у нас судно было, рыжие приходили, воду, дрова брали. Ведь мы с тобой знакомы! Ты на Погиби был прошлый год? – спросил он.

– Был!

– Ну а я в Нангмаре живу! – воскликнул нангмарец с таким видом, словно встретил родственника, который не узнавал его по недоразумению. – Араску знаешь?

– Араску не знаю!

– Ну как не знаешь? Знаешь! – с досадой воскликнул нангмарец. – Прошлый год ты воду мерял? Ну конечно, мерял! В Араскиной деревне ночевал. Лодку у Араски брал. Как не знаешь! Вот он, Араска! – с обидой и надеждой воскликнул нангмарец, показывая на своего товарища, дрожавшего от страха. – Он там живет, а я на этой стороне, совсем в другом месте.

Он как бы хотел сказать, что мы же с тобой друзья, вот тебе доказательство, чего же ты еще ждешь?

Араска, лохматый, босой топтался на месте.

К восторгу всей толпы, дед и капитан стали обниматься.

– Ну вот этот самый Араска, – толковал маленький нангмарец. – Он – Араска, а я – Еткун. Еткун имя слыхал когда-нибудь? Нет?

Сам Араска все еще дрожал от волнения, как видно побаиваясь, и ни слова вымолвить не мог.

– Он на той стороне моря живет, а я на этой. Ты ему помогал то лето? Ну конечно, помогал, я знаю, что помогал. Потом его обижали. Араска пошел на Погиби… А с тобой тот год гиляки приходили? Ну конечно, я знаю, что приходили. Я тоже с тобой всюду пойду. Ладно? Араска со старухой к нам приезжал и все про тебя рассказывал, как ты воду мерял, землю мерял, что за рыбу им дал, никого не обижал, громко не кричал, говорил потихонечку. Ну конечно, я тебя знаю! – И разговорчивый нангмарец подступил к Невельскому и тоже обнял его, показывая, что нечего тут официальничать.

– Ну раз так, то пойдем ко мне! – смеясь и обнимая гостей за плечи, сказал капитан и повел их в палатку.

Еткун сиял… Он наконец добился своего. Капитан признал его своим приятелем, выказывал ему то гостеприимство, про которое нангмарец слыхал так много и которое он так желал испытать сам.

Перед Еткуном и Араской появились угощения: табак, чай, каша.

Невельской узнал от гостей все, что его интересовало о заливе Нангмар. Залив был закрытый, глубокий, удобный. Это, конечно, гавань Де-Кастри, описанная Лаперузом.

Еткун сказал, что слух о путешествии капитана распространился повсюду – и по Амуру, и прошел побережьем Татарского пролива на юг – и что об этом знают во всех деревнях и лимане и на Сахалине, и все люди едут сюда…

– А как же вы сюда попали? – спросил Невельской.

– Лодками!

– Но ведь до залива суша.

– А мы тут близко живем. Через маленькую сопочку ходить, и попадешь на море.

– Разве залив Нангмар близко от Амура?

– Конечно, капитан! – сказал Позь. – Есть место, где река близко подходит к морю…

Невельской, чувствуя, что сведения очень важные, достал бумагу и велел Позю расспрашивать и рисовать.

Еткун и Араска, который уже успокоился и оказался толковым стариком, объяснили, что река изгибается и близко подходит к морю, а потом опять отходит от него. Тут же все начертили. Оказалось, что от Амура отходит вглубь гор громадное заливное озеро Кизи, которое отделяется от моря узким и низким перешейком.

– У деревни Кизи есть протока в озеро. По реке едешь и в озеро не заезжаешь, а протокой пойдешь, потом по этому озеру надо ехать и ехать, потом по речке, а вылезешь – и берегом до Нангмара близко, – говорил дед Араска.

– Мы сюда прямо на своих лодках пришли, – пояснил Еткун, уплетая сухари.

– По воде?

– По горе! Как не понимаешь! Таскали лодки. Там есть у нас деревянная дорога.

– Как рельсы там у них, – объяснил Позь, слыхавший о железных дорогах.

– Как не знаешь? – удивился Еткун и отложил сухарь в сторону. – Почему про нашу дорогу не знаешь? Хорошая дорога…

Это было целое открытие. Первое, о чем подумал Невельской, услыхав, что там перешеек узок – о чем не мог не подумать всякий образованный моряк, – нельзя ли там прорыть в будущем канал. Сократить путь в Японское море, избежать устья, из-за которого столько неприятностей и в науке и в правительстве. Как бы он желал немедленно идти в Нангмар!

Еткун продолжал объяснять, что бревна лежат по всему сухому пути.

– Люди ездят на охоту с Амура на Сахалин. На Тыр торговать мы ездим. Кто едет – увидит, где бревно сгнило, сменит, лесину новую срубит и положит.

В толпе гостей капитана нашлись и другие жители обоих побережий пролива. Все стали наперебой рассказывать о своих местах.

– Куда же пошло от вас судно рыжих? – спросил Невельской.

– Туда! – показал Еткун на север. – Вот спроси брата. Он видел это судно в море.

– Что же они делали там? – спросил Невельской Араску.

– Они стояли как раз напротив нашей деревни. Лодка ходила-ходила кругом. И потом парус подняли и пошли обратно.

– А мимо Погиби лодка проходила? – спросил Невельской.

– Не-ет! Далеко до Погиби не дошли. Там кругом мелко было, они дорогу не знают.

Еткун и Араска стали говорить, что китобои грабят дома и насилуют женщин.

– Да что, разве только рыжие грабят! – воскликнул один из гиляков, сидевших тут же. – А эти маньчжуры, которые в шалаше поселились, тоже так делают!.. Ты спросил их, зачем они сюда пришли?.. Они тебе сказали, что пришли торговать! Не-ет, они не только торговать пришли. Они и грабят тут всех, и требуют по соболю с мужика и с мальчишки, а кто не даст, бьют или мучают… И девок у нас тоже хватают. Они тебя обманывают, когда говорят, что торговать сюда пришли.

В палатку вместе с нангмарцами и гиляками забрался какой-то сухой старик с косой, в круглой шапочке и в короткой бумажной куртке. До этого разговора он молчал.

– Это все верно, что гиляки говорят, – сказал он капитану через переводчика. – Маньчжуры обижают их…

Позь объяснил, что это китайский торговец и он просит поторговать с ним.

– Я торгую честно и не обманываю, – сказал китаец, улыбаясь и поглядывая на капитана зоркими маслянистыми глазками. – Привезу хорошей крупы и все, что надо… Мне хотелось бы купить красного сукна… Я много слыхал, что ты тоже честно торгуешь. Все говорят, какой ты хороший человек. Мы с тобой оба честные.

Невельской сказал купцу, что согласен торговать с ним, но сегодня пойдет к маньчжурам и поэтому все торговые дела придется отложить.

Нангмарцы стали просить Невельского приехать к ним и защищать их.

– Я пришлю к вам на будущий год своих людей, – ответил капитан. – А чтобы до того никто не смел вас обижать, дам вам завтра бумагу, на которой будет написано, что эта земля и все, кто на ней живет, находятся под охраной и покровительством русского царя и поэтому никто не смеет вас обижать.

Позь долго растолковывал нангмарцам, что это за бумага и что на ней будет написано, как предъявлять ее людям, которые явятся с моря.

Еткун и Араска не сразу поняли. Зато старик-торговец живо сообразил, о чем идет речь…

– Я очень рад слышать, – заявил он, – что теперь русские будут охранять торговцев и что ты запрещаешь тут всякие насилия…

По приказанию капитана Козлов принес небольшую дубовую доску, тут же расколол ее топором надвое.

– Одну половину я отдаю вам, – сказал капитан нангмарцам. – Когда пошлю судно или лодку, от меня люди пойдут по льду или берегом, то отправлю с ними свою половину. Вы приложите ее к своей и будете знать, что человек от меня.

Он отдал половину доски Араске. Тот спрятал ее в кожаный мешок.

– А когда дашь бумагу? – спросил Еткун, наконец сообразивший, в чем дело.

– Завтра.

– Ну ладно…

Гиляки и нангмарцы, зная, что капитану пора идти в гости, стали расходиться.

Старик-китаец тоже вышел из палатки. Лицом к лицу он столкнулся с Чумбокой.

– Гао Цзо? Это ты? – с изумлением вскричал Чумбока.

В толпе народа, которая съехалась на Тыр, когда туда явились русские, было несколько мелочных китайских торговцев, прятавшихся среди гиляков. Гао Цзо был один из них. Он находился у палатки, когда капитан торговал с маньчжурами, и видел русские товары.

Гао одет бедно, и вид его невзрачен, но на самом деле он богат, гораздо богаче других торгашей. Он даже богаче маньчжурских чиновников, путешествующих под охраной. У него больше денег и товаров, чем у сопровождающих их маньчжурских купцов, для которых русские вынесли все свои товары. Но маньчжурские купцы пользуются всеми правами. А Гао Цзо все делает на свой риск и страх и всю жизнь скрывает свое богатство, рядится бедняком, дает взятки маньчжурским чиновникам за право торговать в здешних местах, запретных для простого китайца… Еще не бывало такого чиновника, которого Гао не удалось бы подкупить. Поэтому старик делает большие обороты и чувствует себя хозяином в низовьях реки. Правда, кому не надо, он этого не показывает. В землю гиляков он стал ездить недавно.

Чтобы зря не раздражать маньчжуров и не возбуждать излишней зависти и у них, и у своих соперников-купчишек, Гао остается скромным на вид человеком и одевается бедно. У него даже нет своей лавки. Вся масса товаров, которую приплавляет он ежегодно на судне из Сан-Сина, развозится по домам туземцев, по разным деревням, а само судно идет на слом.

Гао – энергичный, верткий человек, необычайно цепкий и настойчивый. «А что, если я стану торговать у русских?» – пришло ему в голову, когда он услыхал, что эта земля принадлежит России. Но уж никак он не ждал, что встретит тут Чумбоку. «Вот еще выходец с того света!» – подумал он.

Гао Цзо узко сощурил глаза, вобрал голову в плечи, ссутулился и принял вид дряхлого старика. Ловкач и разбитной торгаш спрятался.

Вдруг Гао оживился. Его черные глаза чуть приоткрылись. Раскрылся рот, как бы в радостном изумлении.

– Это ты? – слабо вскричал старик.

– Да, это я!

– Как я рад! Как рад! Ведь я ищу тебя!

– Ты меня ищешь? – удивился Чумбока и нахмурился. Он зло и с подозрением оглядел торгаша.

Гиляки живо обступили их.

– Хорошие вести тебе от брата, – быстро залепетал старик. – Ух, как я рад, как будет твой брат рад, что я тебя встретил. Твоя мать, ты знаешь, жива. Да! Ой какая крепкая старуха!

Чумбока вспомнил мать, Удогу, родной дом, родную деревню.

– Брат твой, узнавши, что я еду сюда, просил тебя найти. Мы теперь дружны с ним, – говорил старик, слабо улыбаясь, трепля пальцами плечо гольда, и, чуть-чуть приоткрыв веки, зорко поглядывал живыми, молодыми, черными и блестящими глазами то на него, то на толпу. – Он всегда просит меня что-нибудь узнать о тебе, когда я в низовья реки еду! На этот раз я почувствовал, что встречу тебя. Как я рад! Как рад! Пойдем, тут моя лодка… Я с сыном приехал, он в соседней деревне пока. Мы ведь теперь и сюда ездим.

Гиляки обрадовались.

– Вот, Чумбока, хорошо! Хорошего человека ты встретил! Иди!

– Ты и тут торговать будешь? – спросил Чумбока.

– Да, хочу немного поторговать…

Чумбока знал, что Гао Цзо, если захочет, умеет очень складно врать. В свое время он причинил Чумбоке и всей его семье много горя, но сейчас гольд охотно слушал вести о родне.

Гао уверял его, что брат хорошо живет, не в долгу.

– Он счастлив! Весел! А какая дочка у него! – присаживаясь на полусогнутых ногах и поднимая лицо кверху, восклицал Гао. – Ах, как она ручками взмахивает, как лепечет! Ах, дети, я так люблю маленьких детей!

Гао Цзо знал, что если хочешь расположить к себе человека, показать, что ты добрый, и скрыть свои намерения, то надо разговаривать про детей или – еще лучше – сделать детям подарки, оказать им внимание, ласково заговорить, восхититься. Такого человека, которому дети нравятся, их родители всегда честным сочтут. Самым страшным злодеям дела их сходят с рук, если они деток приласкают.

Старик повел Чумбоку к лодкам и стал рассказывать про его родную деревню.

В это время Афоня что-то крикнул Чумбоке. Гао не отпускал его. Он сказал, что привез что-то от брата…

Афоня крикнул Чумбоку еще раз.

– Ну погоди, – сказал он купцу. – Мы с тобой еще поговорим.

– Обязательно поговорим! Старое давно забыто, мы дружим с братом, и я рад тебе…

Чумбока пожалел, что надо уезжать на весь день на промер протоки. «Но ничего, я еще увижу Гао. Я из-за него не еду на родину, думаю об опасности, а он, оказывается, друг мне и брату!»

Чумбоку охватило душевное волнение, когда он поехал с матросом на гиляцкой лодке. Много лет Чумбока ненавидел этого торгаша, мечтал ему отомстить. Из-за него бежал он из родных краев. Гао Цзо опозорил память его отца…

А теперь, когда Чумбока встретил его и может наказать, Гао оказался таким добрым и ласковым, так хорошо рассказывал про родных… «Я не ехал на родину из-за опасности, которая мне грозила от него и от маньчжур, а Гао, оказывается, мой друг. Как тут быть?» Торгаш сильно озадачил его.

«Ну ничего, пока вернусь, все обдумаю!..»