В знойный день на исходе августа Сергей Ильич обтягивал шинами скат колес у кузнеца Софрона. Кузница стояла на широкой луговине, недалеко от ключа, к которому с трех сторон сбегались узкие переулки. Под вечер в переулке, ведущем в Подгорную улицу, появились вооруженные всадники. Было их человек двадцать. Не успели всадники поравняться с часовенкой у ключа, как признал в них Сергей Ильич посёльщиков, ушедших весной на Семенова. Уверенный, что с ними возвращается и его Лешка, поспешил он от кузницы на дорогу. Он уже знал о перевороте в Сибири, о том, что разбитый, но недобитый Семенов все-таки занял Читу, и теперь предвкушал удовольствие посмеяться над красногвардейцами.

Опередив всю группу шагов на сорок, ехали гвардеец Лоскутов и Митька Каргин. Потные понурые кони их часто водили запавшими боками и шли через силу. Можно было сразу определить, что всадники отмахали на них за последние сутки большой перегон. Гвардеец и Митька поклонились Сергею Ильичу. Не ответив на приветствие, он насмешливо спросил:

– Ну что? Посыпали вам перцу на хвост?

– Посыпали, – хмуро оскалился гвардеец и, спеша проехать, хлестнул нагайкой по угловатому крупу коня.

Тогда Сергей Ильич обратился к Митьке, который попридержал своего рыжего строевика:

– Алексей мой с вами катит? Что-то не вижу я его.

Митька вздрогнул, переменился в лице, но отвечать не спешил:

– Чего молчишь, вояка? Язык отнялся?

Митька уставился глазами в землю и с трудом произнес:

– Алеху, дядя Сергей, убили…

– Да что ты? Что ты говоришь?! – не своим голосом закричал Сергей Ильич.

Митька нагнулся и, воровато косясь на подъезжающих казаков, зашептал скороговоркой:

– Свои убили… Побежали Алешка с Петькой Кустовым к Семенову. Петька убежал, а Алеху Сенька Забережный наповал сразил.

Сергей Ильич схватился за голову и как стоял, так и сел на обочину дороги. Митька пошмыгал носом, вздохнул и поехал прочь.

В тот день Дашутка и Милодора с двумя наемными поденщиками катали в завозне войлочный потник. На широкий брезент от палатки ровным слоем разостлали они промытую в щелоке сыроватую черную шерсть. Тщательно выровняв шерстяной квадрат, выложили посередине его из белой шерсти круг и в каждом углу такие же звезды. Но и этого показалось мало богатой на выдумку Дашутке. Белый круг она превратила в лунообразное человеческое лицо, изобразив на нем клочками рыжей шерсти тонкие брови, косо прорезанные глаза и широкий рот с загнутыми кверху уголками губ. Потом завернули в брезент и, часто смачивая водой с голика, стали катать прямо на полу. С каждой минутой потник становился плотнее и крепче. Когда потник был готов, его понесли на речку. Там топтали босыми ногами и полоскали в мельничном русле. Обратно едва принесли его вчетвером на длинной палке. И когда повесили во дворе сушиться, сбежались соседские бабы и долго хвалили искусную работу Дашутки и Милодоры.

После обеда радостно возбужденная Дашутка снимала с гряд огурцы. Наложив два ведра крупных, начинавших желтеть огурцов, шла она с огорода. Навстречу ей вышла из-под крытой камышом повети Милодора, пригнавшая с выгона телят. Она бросила хворостину, взяла из ведра у Дашутки огурец и пошла с ней рядом. Весело переговариваясь, вошли они через калитку в ограду и тут увидели входившего в ворота Сергея Ильича. Милодора шепнула Дашутке:

– Ну, что-то батюшка свекор туча-тучей глядит.

– Не с той ноги встал, должно быть, – рассмеялась Дашутка.

Сергей Ильич подождал, когда они приблизятся, и заплакал. Давясь слезами, выкрикнул:

– Алексея-то… Алешеньку-то нашего убили!..

Дашутка выпустила ведра из рук, рассыпав огурцы, и молча уставилась на Сергея Ильича широко открытыми, испуганными глазами. На рассыпанные огурцы набросились куры и свинья, но она стояла и ничего не видела.

– Огурцы-то, огурцы, дура, собери! – крикнул Сергей Ильич и, бессильно махнув рукой, пошел в дом.

Пока Дашутка собирала огурцы, в доме заголосила Кирилловна. К ней присоединилась Милодора с Федосьей и ребятишки. Дашутка поставила огурцы в кладовку, вышла на веранду и тут дала волю вдовьим слезам. Дотемна простояла она на веранде, потом, отказавшись от ужина, ушла к себе и легла.

Ночь прокоротала Дашутка без сна. Закусив до крови губы, сидела на кровати и бесцельно смотрела в окно на усыпанное звездами небо. Наедине с своей совестью мучительно разбиралась она в собственных чувствах. Алешку ей было искренне жалко. Но в то же время, терзаясь от стыда, сознавала, что в глубине души весть о его смерти вызвала чувство облегчения. Всячески упрекала и поносила она себя за это, пробовала думать об Алешке только хорошее, но ничего не могла поделать со смутным и все нарастающим ощущением, что его смерть принесла ей свободу.

Перед рассветом с юга надвинулась гроза. Заполыхали беспрерывно молнии, заливая синим светом спальню, выхватывая из тьмы за окном железную крышу амбара, кусты рябины в саду. Шум начинавшегося ливня убаюкивал Дашутку, заставил ее забыться в горячечном сне. И тогда приснился ей Алешка. Он шел к ней в залитой кровью голубой рубашке, в которой ездил венчаться. Зубы его были оскалены, как у мертвеца. Он шел и размахивал похожей на серп сверкающей шашкой.

– А, так ты рада, что меня убили?.. Рада, что мое сердце черви сосут?.. Так вот же тебе… – Он взмахнул шашкой. Шашка коснулась ее вскинутых в ужасе рук.

Она проснулась. Сердце билось редкими, сильными толчками, тело покрывала испарина. И тогда ей показалось, что она умирает. Она рванулась с кровати, подбежала к окну. За окном дымился серый рассвет. С крыши стекала и гулко шлепалась о плиты фундамента свежая дождевая вода. Дашутка распахнула окно, жадно вдохнула свежий воздух и скоро успокоилась.

К утреннему чаю пришла она на кухню, повязанная черным платком. Федосья и Милодора вяло прибирались в кути. Сергей Ильич, обрюзгший, с всклокоченными волосами, сидел за столом. Стакан давно остывшего чая стоял перед ним. Поглядев на Дашутку заплаканными глазами, горько скривив губы, он глухо спросил:

– Ну, как ты теперь, Дарья? С нами будешь жить или к отцу уйдешь?

– Если не выгоните, у вас останусь.

– Что же мне тебя выгонять? Живи. Обижать тебя не буду и другим не дам.

Но недолго после этого прожила Дашутка в чепаловском доме. Через месяц стало в Мунгаловском известно, что в Нерчинский Завод вступили семеновские войска. Узнав об этом, сорвал Сергей Ильич со стены берданку и сказал Никифору с Арсением:

– Кончилась большевистская власть. Теперь мы начнем за Алексея расплачиваться. Пойду суд-расправу наводить. Берите ружья. Начнем с Сенькиной бабы и ее выродков.

– Я не пойду, – заявил Арсений.

– Что? – заорал Сергей Ильич. – Да как ты смеешь меня не слушаться! Мое слово – закон для тебя. Живо собирайся, а не то изобью, как собаку!

Арсений нехотя стал собираться. Тогда вмешалась Дашутка:

– Да чем же Алена-то виновата? За мужа она не ответчица.

– Не учи! – огрызнулся Сергей Ильич. – Не твоего ума это дело. Пошли, – скомандовал он сыновьям.

Тогда Дашутка встала в дверях, загородив им выход:

– Опомнитесь, батюшка… не виновата Алена!

Не говоря ни слова, Сергей Ильич размахнулся и ударил Дашутку прямо в лицо. Она отлетела в угол, ударилась затылком о стену и растянулась на полу. Пока отхаживали ее бабы, Чепалов, кликнув по дороге Архипа Кустова и Платона Волокитина, подошел к избе Семена Забережного. Алена увидела их, когда они вошли в ограду, и поспешила закрыть на засов сенную дверь. Чепалов толкнулся в дверь, но, видя, что она заложена, бросился к окну, вышиб его ударом приклада и полез в избу. Алена подбежала к окну, замахиваясь топором, истошно крикнула.

Увидев над своей головой занесенный топор, Чепалов кубарем свалился с подоконника на завалинку. В ту же минуту Никифор вышиб второе окно, в два прыжка очутился в избе и бросился на Алену. Вырвав топор, схватил ее за косы и поволок в сени. Платон кинулся к нему на помощь. Алена, обезумев от боли и ужаса, вцепилась руками в дверной косяк, ногами уперлась в порог. С трудом оторвали они ее от косяка, под руки вытащили на крыльцо и сбросили вниз по ступенькам под ноги Сергею Ильичу и Архипу, которые с матерщиной стали пинать и топтать ее.

Услыхав Аленин крик, стали сбегаться в ограду казаки и бабы. Одним из первых прибежал Северьян Улыбин.

– Что же ты делаешь? Постыдился бы беззащитную бабу терзать! – закричал он на Сергея Ильича.

Тот повернулся к нему и, грозя кулаком, прохрипел:

– Ты в заступники не суйся, а то и с тобой расправимся. У тебя тоже сын совдепщик!

– На, хоть сейчас убивай! Убивай, если совесть тебе позволяет, – шагнул к нему Северьян.

– И убью! – вскинул Сергей Ильич берданку.

В это время прибежал запыхавшийся Каргин. С ним были брат Митька и Прокоп Носков. Каргин выхватил шашку и бросился на Сергея Ильича:

– Брось берданку, старый дурак, а то рубану!

Решительный вид его заставил Чепалова отпустить берданку и невольно попятиться. Но вдруг в новом приливе бешенства он пошел на Каргина:

– Ты что, Елисей, горя моего не понимаешь? Какой черт принес тебя сюда!

– Горе твое я понимаю. А вот глупости потакать не буду. Не дело ты затеял. Алена за Сеньку не ответчица, – громко, чтобы слышали все, добавил Каргин. – И ты ее лучше не трогай. Алешку не вернешь, а всем нам беды наделаешь. Еще неизвестно, что завтра будет.

Сбежавшийся народ дружно поддержал Каргина. Казаки стеной окружили Чепаловых, Платона с Архипом, и, размахивая кулаками, все враз кричали:

– Уходите, сволочи, из ограды!

– С бабами воевать вздумали!

– Не заваривайте каши! Правильно говорит Елисей – еще неизвестно, кто над кем будет командовать.

Озираясь затравленным волком, запаленно дыша, стоял Чепалов в толпе. Он видел, что казаки в любую минуту готовы кинуться в драку, что Платон, на кого он надеялся больше всех, уходил без оглядки. И тогда он затрясся, заплакал от бессильной ярости и пошел прочь из ограды. Архип и сыновья трусливо поспешили за ним.

Когда Сергей Ильич вернулся домой, Дашутка уже собралась и ушла к своим. В первый вечер мать вволю напричиталась над ней, утешала, как могла. Назавтра, разбудив Дашутку чуть свет, заставила ее прибраться по дому, а сама поехала с отцом в поле косить гречиху. Дашутка истопила печь, поставила варить обед, наносила воды. Потом пошла в огород рвать коноплю. Но весь неяркий осенний день не покидало ее ощущение заново переживаемой молодости. От этого спорилась работа в руках.

Прошло всего полмесяца, и почувствовала она себя так, словно и не уходила никуда из отцовского дома. Чтобы меньше судачили о ней люди, продолжала носить она черный платок на голове, хотя меньше всего думала об Алешке. Где-то в тайниках сердца затеплилась надежда, что судьба снова сведет ее с Романом.

Но недолго пришлось ей тешить себя этой надеждой. Во второй половине сентября к Епифану заехал ночевать сослуживец его из станицы Олочинской. Возвращался он из города Нерчинска, куда отвозил жену начальника станичной таможни. От этого случайного гостя и узнала Дашутка страшную новость. Накрывая в горнице на стол, услыхала она, как гость говорил отцу:

– А знаете, под Куэнгой всех ваших посёльщиков побили.

– Каких посёльщиков?

– Да тех, что отступали с красными на Амур. Я ведь тогда был в тех местах и все своими глазами видел. Красногвардейцев взяли в плен нерчинские казаки. Сто тридцать человек забрали, а отпустили из них только двадцать три. Остальных своим судом осудили и в ту же ночь расстреляли. Я сам видел, как вели расстреливать ваших мунгаловцев: Тимофея Косых, Федота Муратова и еще троих.

– Кто же это могли быть?

– Говорили будто бы, что у одного из них дядя крупной шишкой был у большевиков.

– Ну, тогда это был Роман Улыбин, – сказал Епифан.

Дашутка выбежала из горницы, крикнула матери:

– Ой, беда-то какая!.. – и замертво упала к ее ногам. Полтора месяца пролежала она после этого в постели. Лечил ее доктор, которому заплатил Епифан пять золотников золота. Когда поднялась с постели, качалась от ветерка, и ни кровинки не было в ее смуглом лице. Отец и мать заботливо ухаживали за ней, но медленно возвращались к Дашутке силы. Ходила она сгорбившись, ко всему безучастная, всячески сторонилась людей. А глубокой осенью, когда погнал Епифан свой скот зимовать на заимку, попросилась она туда вместе с отцом.