Все эшелоны Читинского военно-революционного штаба благополучно покинули Забайкалье. На таежных станциях Амурской железной дороги, до которых еще не докатилась от Владивостока волна японского наступления, прощались друг с другом последние красногвардейцы. По усыпанным желтой листвою тропам уходили они на прииски и лесосеки, пробирались за хребты на север, к зимовьям белковщиков, к эвенкийским стойбищам и якутским наслегам. Каждый из них сделал свой выбор и уходил по своей тропе, не зная, не ведая, где и когда она оборвется.

Уничтожив еще десяток мостов, бронепоезд «За власть Советов» остановился на одной из маленьких станций.

Медленно занималось сырое осеннее утро. Хмуро курились к ненастью высокие сопки на юге. Вокруг расстилалась унылая пасмурная тайга. Сразу же за станцией начинались заболоченные низины. Росла на них серая, никогда не кошенная осока, да стояли в одиночку и группами корявые лиственницы в окружении черных пней.

Из штабного вагона вышли Сергей Лазо и Василий Андреевич. Оба они были в длинных, туго стянутых ремнями шинелях. Василий Андреевич сутулился и часто покашливал себе в кулак. Лазо держался прямо, но ноги его подкашивались от усталости. Последние ночи совершенно не спали ни тот, ни другой. На всех попутных станциях собирались к приходу бронепоезда толпы народа. Рабочие приходили попрощаться с Лазо, послушать, что он скажет. И ни разу он не отказался поговорить с ними. А пока он выступал на митингах, Василий Андреевич встречался с людьми, которые оставались на станциях для подпольной работы. Но теперь это все миновало. Начиналась полоса новых забот и обязанностей.

Покрасневшими от бессонных ночей глазами Лазо огляделся по сторонам и понял, что обжитые места кончились. На скупой и угрюмой земле не было ни пашен, ни проезжих дорог. Только одни станционные постройки оживляли невеселый пейзаж.

– Вот и заехали к черту на кулички, товарищ комиссар, – сказал он с усмешкой. – В таком месте я, пожалуй бы, и недели не прожил.

– Ну, неделю-то прожил бы, а на вторую, глядишь, и запил бы. После степного раздолья это неудивительно… Чем сейчас займемся?

– Пойдем к начальнику станции. Послушаем, что скажет, чем порадует.

Начальник станции, заросший желтой щетиной, сонный и неопрятный, протирал глаза, когда они вошли к нему в кабинет. Взяв руку под козырек, Лазо поздоровался и назвал себя. Начальник испуганно вздрогнул, переменился в лице и, поднявшись со стула, пригласил садиться. Заметив его явную растерянность, Лазо спросил:

– Что, не рады таким гостям, товарищ?

– Нет, отчего же, – засуетился начальник. – Только, сами понимаете, какое наше положение. Не знаем, кого и слушаться. Вы мосты взрываете, а какое-то новое начальство из Читы грозит мне за это всякими карами.

– Но вы-то здесь при чем?

– При том, что с нас можно спросить… Вот-с, удостоверьтесь сами, – протянул он Лазо телеграфную ленту.

Какой-то полковник Снегирев-Июльский приказывал всей железнодорожной администрации: «Немедленно восстанавливайте мосты, разрушенные большевистскими бандами Лазо. За проволочку или неисполнение будем судить со всей строгостью военного времени». Прочитав ленту вслух, Лазо сказал:

– Охотно сочувствуем, но рекомендуем с мостами не торопиться. А чтобы вам не надоедали такими приказами, телеграфную линию мы разрушим. Это наша ошибка, что она до сих пор работает.

Увидев в окно Мишку Лоншакова, Лазо позвал его и велел сказать командиру подрывников, чтобы спилили десятка два телеграфных столбов, а проволоку спрятали. Затем он снова обратился к начальнику станции:

– Сейчас мы будем уничтожать бронепоезд. Отведите нам какой-нибудь тупик, а потом отправляйтесь спать. Чем меньше будете видеть, тем лучше для вас. Не появится потом никакого искушения.

Через два часа бронепоезд прекратил свое существование. Его загнали в тупик поближе к тайге. Находившиеся на нем пушки и пулеметы, за исключением одного, были разобраны по частям и закопаны в землю. Бронеплощадки сбросили с высокой насыпи, броневой паровоз взорвали. Затем Лазо приказал выстроить команду бронепоезда.

– Боевые друзья и товарищи! – обратился он к ним с прощальными словами. – Вы честно выполнили свой долг до конца. Ваша самоотверженная служба дала нам возможность провести в полном порядке эвакуацию всех советских учреждений, укрыть наших раненых, распустить красногвардейские части. Сегодня здесь враги оказались сильнее нас. Окруженные со всех сторон, оторванные от матери-родины, мы вынуждены прекратить фронтовую, позиционную войну. Мы расходимся, чтобы начать другую борьбу – борьбу партизанскую. Расходитесь, товарищи, по городам и станциям, по деревням и станицам; укройтесь на время от врага и готовьтесь к новым боям. От имени командования благодарю вас за отличную вашу службу. Желаю вам счастливого пути. Примите же мой последний товарищеский поклон…

Наступила гнетущая тишина. Взволнованные бойцы молчали и не думали расходиться. Потом один из них, немолодой, с аккуратно подстриженными седыми усами, с красивым разлетом широких бровей, вышел вперед, спросил дрогнувшим голосом:

– А разве нельзя нам остаться с вами?

Лазо грустно улыбнулся:

– Нет, товарищи, вместе никак нельзя.

– Значит, нельзя?

– К сожаление, нет. Тяжело мне расставаться с вами, но таков приказ.

– Ну, тогда давай попрощаемся, – и, сняв с головы фуражку, красногвардеец шагнул к Лазо.

Он хотел просто пожать ему руку. Но не вытерпел – обнял. Они троекратно расцеловались, и в глазах у обоих блеснули скупые слезы.

Распрощавшись с Лазо, боец подошел к Василию Андреевичу.

– Разреши, товарищ комиссар, и с тобой проститься по-нашему, по-шахтерски. – Целуясь с ним, сказал вполголоса: – Берегите Сергея Георгиевича… Нужный он революции человек!

– Знаю, друг, знаю, – ответил растроганный Василий Андреевич.

К вечеру все красногвардейцы разошлись. С Лазо остались только его жена Ольга, бывший политбоец Первого Аргунского полка, Василий Андреевич, Фрол Балябин, Георгий Богомягков, Павел Журавлев и еще семь человек забайкальцев, все политические работники Даурского фронта. По директиве партийной организации все они должны были уйти в тайгу, пробыть там месяц-два, а затем уже действовать в зависимости от обстановки.

На коротком совещании Георгий Богомягков доложил, что по распоряжению председетеля Центросибири Яковлева нужно идти на Якутск, по таежному тракту длиною в тысячу с лишним верст.

– Почему на Якутск? – спросил Василий Андреевич, для которого было новостью это распоряжение Яковлева.

– Потому, что в Якутске советская власть, – ответил Богомягков. – По-видимому, товарища Лазо собираются поставить там во главе Красной гвардии.

– Ты что, Василий Андреевич, имеешь что-нибудь против этого плана? – спросил Лазо.

– Я, к сожалению, не знаю, каково истинное положение дел в Якутской области. Потому мне трудно судить, насколько прав товарищ Яковлев в своих расчетах, – тщательно взвешивая каждое слово, сказал Василий Андреевич. – Но если он думает, что там легче будет скрываться, то он глубоко ошибается. Якутию я знаю достаточно хорошо, провел там четыре года. Места там глухие, ничего не скажешь. Но в этих глухих местах не укроется ни один человек, если у него не будет друзей среди тамошних жителей. А на это рассчитывать не приходится. Чтобы сдружиться с якутами, надо съесть с ними добрый пуд соли. Только тогда ты станешь другом, для которого они ничего не пожалеют. В нашем же положении мы пропадем там в два счета если не от голода, так от стужи.

– Что же тогда ты нам предлагаешь? – озабоченно спросил Лазо, и было видно по его напряженно сдвинутым к переносице бровям, что мысль его мучительно работает.

– Уходить в тайгу, но в Якутск не торопиться, пока не получим оттуда точных сведений. Я хорошо знаю товарища Яковлева. Это очень вдумчивый и обычно осторожный человек, но он, по-видимому, не имел времени посоветоваться с людьми, знающими Якутию. Областная партийная организация поступила здесь более правильно: она предложила нам просто укрыться на время в тайге, полагаясь во всем остальном на нас самих. Я предлагаю действовать согласно этой директиве.

– Скажите, товарищи, – обратился Лазо ко всем, – от Благовещенска до Якутска есть телеграфная линия?

– Никогда не бывало, – рассмеялся Балябин, – там все новости сорока на хвосте носит.

– Товарищ Богомягков! Отдавая вам распоряжение, чем его мотивировал товарищ Яковлев?

– Тем, что там советская власть и что туда не доберутся скоро ни японцы, ни белые.

– Почему они не могут туда добраться, если может добраться товарищ Яковлев и мы с вами? Это расчет, построенный на песке. Затем, не исключена возможность, что советская власть там тоже пала. Иркутск уже давно в руках белых. А летом оттуда попасть в Якутск гораздо проще, чем с Амура. Боюсь, что товарищ Яковлев, сам того не подозревая, едет прямо волку в пасть. – Помедлив немного, Лазо продолжал: – Я совершенно согласен с Василием Андреевичем. Будем действовать по собственному усмотрению и благоразумию. Пунктом нашей выгрузки назначаю Малый Невер. Это разъезд, где поезда не останавливаются. Тем лучше. Нам важно не привлекать к себе лишнего внимания.

Закончив совещание, Лазо вызвал к себе в купе машиниста с бронепоезда и сказал ему:

– Отвезешь нас, товарищ Агеев, до Невера. А потом загони наш состав куда-нибудь подальше. Особенно постарайся упрятать штабной вагон. Семеновцы его, конечно, знают. И там, где он окажется, они начнут разыскивать меня. Спутай им карты.

– Все сделаю. Сергей Георгиевич, будь покоен, – ответил машинист.

Дождливой осенней ночью, когда все жители Невера крепко спали, Лазо и его спутники выгрузились из вагона, заседлали лошадей. На две одноконных подводы уложили продовольствие, пулемет «кольт», ящики с патронами. Распрощавшись с машинистом, двинулись в путь. Еще затемно миновали маленькую деревушку и вышли на Якутский тракт. Проехав прииски Василевский и Бородинский, углубились в глухую тайгу, где изредка встречались только постоялые зимовья.

На одном из них столкнулись с китайскими хунхузами. Выскочив из зимовья, те открыли стрельбу по ехавшим впереди колонны Богомягкову и Журавлеву. Лазо спрыгнул с коня, бросился у пулемету и пустил длинную очередь. Хунхузы прекратили стрельбу и разбежались по лесу.

В жарко натопленном зимовье осталась одна винтовка и клеенчатый патронташ. На столе стоял медный чайник с кипятком, жестяные кружки, лежала груда пресных лепешек из белой маньчжурской муки.

После стычки с хунхузами свернули с тракта в сторону и сутки ехали по узкой ухабистой дороге. Перевалив небольшую, заросшую шиповником и кипреем сопку, увидели впереди неширокую реку. На противоположном берегу реки, посреди поляны, окруженной березами и лиственницами, виднелись желтые постройки. Хозяином этих построек – вместительного зимовья, амбара и крытых корьем поветей – оказался старик Шкаруба. Это был крепкий, жилистый человек лет семидесяти, с бородой до пояса, с хитрыми, живо поблескивающими глазами зеленоватого цвета. Он согласился укрыть у себя на несколько дней Лазо и его спутников, выговорив себе за это винтовку и полсотни патронов.

– Зачем же тебе, дед, винтовка? – спросил его Василий Андреевич.

– Хунхузишек пугать, паря. Расплодилось их тут видимо-невидимо.

Из зимовья высыпали поглядеть на приезжих белоголовые, один другого меньше, ребятишки в синих далембовых рубашках и платьишках. Было их семь человек – четыре мальчики и три девочки.

– Это чьи же у тебя ребятки? Внуки, что ли? – поинтересовался Лазо.

– Пошто внуки? Детки мои, паря, детки.

– Ого! – с удивлением оглядел Лазо старика. – Силен ты, видать, папаша? – Женился я, паря, поздно. Было мне без трех годков шестьдесят, когда бабой-то обзавелся. Девка попалась молодая, ласковая. Вот и растут шкарубятки.

Прожив у Шкарубы неделю, узнали, что в Якутске давно хозяйничают белые. Советская власть там пала гораздо раньше, чем в городах, расположенных у линии железной дороги. Яковлев и вся его группа были захвачены белыми у Олекминска на одном из привалов и зверски убиты. А кроме того, озабоченный Шкаруба сообщил, что по тайге рыщут отряды японцев и калмыковцев, вылавливая красногвардейцев, разыскивая какого-то Лазо.

– Уезжайте от меня, ну вас к Богу, – сказал он Василию Андреевичу, которого считал за старшего, – из-за вас и меня с малыми детками порешат. Напрасно я с вами связался. Коня бы мне хоть подарили…

Тогда командиры посовещались и решили спуститься на плотах к реке Зее, прожить там некоторое время в тайге, а затем, в зависимости от обстановки, решить, что делать дальше. Всех своих коней оставили Шкарубе, чем его страшно порадовали; построили два плота и поплыли вниз по быстрой реке. Выбрав погуще лес, остановились и стали строить себе шалаш. Первые дни ходили на охоту, глушили гранатами рыбу в реке. Но скоро все это стало опасным. Несколько раз видели в тайге японцев и белых казаков. Один раз японский отряд прошел совсем близко от лагеря.

С тех пор стали все время держаться настороже. Днем и ночью выставляли часовых, спали тревожно, прислушиваясь к каждому шороху. Охотиться уходили верст за десять от лагеря. Взятого с собой продовольствия осталось совсем мало. Пришлось питаться впроголодь. А тем временем начались заморозки. Днем дул с севера студеный, нагонявший тучи ветер. Ночью холода доходили до двадцати градусов, на реке появились ледяные забереги. Жить стало очень тяжело, но все старались казаться бодрыми.

– Я думаю, что оставаться нам здесь дольше нельзя, – сказал однажды Лазо Василию Андреевичу.

– Да, что-то нужно предпринимать, – согласился тот. – Зимовать здесь мы не можем. Я предлагаю связаться с рабочими ближайших приисков и попытаться с их помощью устроиться в рабочих поселках.

– А это идея! – сразу оживился Лазо. – Оттуда можно будет установить связь с партийными организациями Читы и Благовещенска. Я думаю просить подпольный комитет, чтобы некоторым из нас разрешили выбраться в город. На опыте этой жизни в тайге я, например, убедился, что в городе я буду в большей безопасности и сумею быть полезным партии в любой обстановке. Здесь же чувствуешь себя просто затравленным волком, от безделья лезет в голову всякая чертовщина, слабеет воля. Короче говоря, не хочу больше отсиживаться в этих дебрях, хочу в город.

– В город? – изумленно спросил Василий Андреевич. – Это легко сказать только. Слишком ты известный человек, Сергей. И в Чите и в Благовещенске найдутся люди, знающие тебя.

– А что ты скажешь о Владивостоке? – озорно прищурился Лазо. – Дикая мысль – правда? Ну а если вдуматься, она не такая уж дикая. Никому ведь не взбредет в голову искать меня в городе, битком набитом интервентами.

– Это, пожалуй, верно. Только как туда добраться?

– Над этим надо крепко подумать. Плохо, что я не один. Без жены было бы гораздо проще.

– Не думаю. Что одному, что вдвоем – одинаково трудно. А Ольга тебя не подведет, обузой не будет. Смелая она у тебя и решительная. Может случиться, что своей хитростью и сообразительностью она выручит тебя в самый опасный момент.

– За нее мне страшно, Василий Андреевич. Если попадемся в руки белогвардейцам, поплатится она из-за меня жизнью.

– Не вздумай, Сергей, сказать ей об этом. Ольга знает, кого полюбила и за что. Ей не нужна твоя жалость. Этим ты просто оскорбишь ее как товарища и друга.

Лазо поглядел на Василия Андреевича так, словно видел его впервые, и ничего не сказал.

Вечером командиры посовещались и решили отправить связных в Благовещенск и Рухлово. Ехать согласились Ольга и еще три человека. Лазо проводил их до зимовья Шкарубы, запасся там продуктами и отправился обратно в лагерь. За плечами у него был мешок на ременных лямках, в карманах стеганки две гранаты, за пазухой – револьвер. Возвращался он другой, менее опасной, как ему казалось, дорогой. Одетый в облезлую шапку-ушанку, рыжие ичиги с чужих ног и стеганку, подпоясанную красным кушаком, походил на самого обыкновенного деревенского парня.

В тайге он набрел на зимовье, возле которого сушились рассыпанные на земле кедровые шишки и целый ворох уже очищенных орехов. Это была стоянка шишкобоев – людей, занимавшихся кедровым промыслом. Лазо заглянул в зимовье, но оно оказалось пустым: шишкобои были в лесу.

Выпив из стоящего на столе котла кружку еще теплого чая, он собрался уходить, но в это время вблизи послышалась нерусская речь. Он взглянул в окно и увидел подходивших к зимовью японских солдат. Шли они цепью с винтовками на изготовку. Это была верная гибель. Сопротивляться в таких условиях было бесполезно. Оставался один-единственный выход: выдать себя за шишкобоя. Лазо быстро огляделся, ища в зимовье место, куда бы мог спрятать наган и гранаты. Решение пришло мгновенно. В матице, на которой держался потолок, была широкая выемка, заметная с пола только для высокого человека. Лазо легко дотянулся до выемки и положил в нее свой револьвер и две гранаты-лимонки. Затем, потирая кулаками и позевывая, вышел из зимовья.

– Руки вверх! – скомандовал по-русски широколицый, с реденькими усами японский унтер-офицер, наставляя на него револьвер.

Лазо поднял руки. Японец быстро обшарил его карманы и начал допрашивать:

– Борсевик?

– Нет, не большевик.

– Кто есть?

– Крестьянин я, орехи бью здесь.

– Из какой деревня?

– Из Березовки, – вспомнил Лазо название ближайшей деревни.

– Проводник! – крикнул японец. – Ты узнаешь этот муззик?

И тут только Лазо заметил среди японских солдат пожилого крестьянина в серой сермяге и с подожком в руке. Глаза их встретились, и Лазо с замиранием сердца ждал, что скажет крестьянин.

– Знаю я этого парня. Наш он, – сказал тот, глядя мимо Лазо.

Все перерыли и перевернули японцы в зимовье, разыскивая оружие. Унтер светил карманным фонариком, солдаты шарили клюкой под нарами, в запечье, тыкали штыками в мешки с орехами, заглянули даже в кадушку с водой. Несколько раз казалось Лазо, что они вот-вот увидят выемку в матице, что они уже видят ее. Сам он хорошо видел ее благодаря своему высокому росту. Неоднократно приходило ему в голову – кинуться в дверь, сбить стоявшего там солдата, бежать в тайгу, и лишь огромным напряжением воли сдерживал он себя от этого искушения.

Определив по количеству лежавшей на нарах одежды, что в зимовье живет не один человек, унтер спросил:

– Твоя один?

– Нет, нас тут много. Все уши в лес, орехи бьют.

– А почему твоя нет?

– Я принес мешок с шишками. Если бы вы не задержали, тоже был бы сейчас в лесу.

Ничего не найдя, японцы вывели Лазо из зимовья, и унтер сказал ему с коварной улыбкой:

– Твоя беги в лес, зови всех. Наша будет ждать.

Но Лазо понял, что этого делать не следует. Японцы могли застрелить его, если бы он побежал. Поэтому, стараясь казаться совершенно спокойным, он равнодушно проговорил:

– А чего из звать-то? Сейчас сами придут.

– Раз не хочешь, тогда наша убивай будет тебя, – сказал унтер и приказал поставить Лазо к стене зимовья.

Солдаты отступили шагов на двадцать от стены и по команде унтера подняли винтовки на прицел. Лазо видел по их веселым лицам, что они просто хотят попугать его. Но когда грохнул залп и пули пробили стену близко от его головы, ему стало не по себе. Солдатам забава, должно быть, понравилась. Они стали просить о чем-то унтера. Тот выбрал кедровую шишку покрепче, поставил ее на шапку Лазо и, сбив ее выстрелом из револьвера с расстояния десяти шагов, оскалил в улыбке широкие зубы. Лазо стоял не шелохнувшись, с закушенными губами, глядя себе под ноги.

Вдоволь поиздевавшись над ним, японцы оставили его, наконец, в покое и ушли. Лазо поспешил к себе в лагерь.

Когда он рассказал о своем приключении, все решили, что оставаться в тайге больше нельзя. Рано или поздно японцы наткнутся на лагерь. Разбившись на три группы, все направились к линии железной дороги. Балябин и Богомягков пошли к Амуру. Они решили переплыть на китайскую сторону и оттуда выбираться в Забайкалье. Василий Андреевич и Павел Журавлев двинулись к разъезду Нанагры, где у Журавлева были хорошие друзья. А Лазо и его ординарец Виктор Попов, беззаветно преданный ему молодой казак из Шарасуна, направились в Рухлово, – там жил Агеев, машинист с бронепоезда.

Через четыре дня они очутились в Рухлове у Агеева. С первых же слов машинист сообщил радостную весть: Ольга была арестована, но за неимением улик освобождена и тоже находилась в Рухлове. В тот же вечер Лазо встретился с ней, и они стали думать о том, как пробраться во Владивосток. От Агеева им было известно, что творилось на станциях и в поездах. Пассажиров обыскивали и без конца проверяли у них документы белые офицеры. Всех вызывавших подозрение арестовывали, избивали, а некоторых расстреливали тут же, у поезда.

Долго они раздумывали, обсуждали различные планы, советовались с Агеевым. Однажды Лазо спросил у жены:

– Скажи, Оля, я хоть немного похож на китайца?

– Немного похож, – ответила Оля. – Разрез глаз у тебя чуточку косой. Только этого мало. Вот если бы тебе еще и усы и брови подбрить на китайский манер, тогда бы, глядишь, и за китайца сошел.

– Тогда попробуем рискнуть.

– Что это еще тебе взбрело в голову, Сергей?

– Видишь ли, – начал излагать Лазо свой план, – от Агеева мне стало известно одно весьма существенное для нас обстоятельство: белые снова ввели на Дальнем Востоке в отношении китайцев режим царского времени. В пассажирские вагоны китайцев не пускают, ездят они только в теплушках. Там их обычно битком набито, и никто на них не обращает внимания. Ни белые, ни японцы не заглядывают в эти теплушки… Не сделаться ли нам с тобой до Владивостока китайцами?

– Очень рискованно это, Сергей, – сказал Ольга. – Но если нет другого выхода, я согласна.

И они решили рискнуть. С помощью Агеева выбрали поезд, который отправляется из Рухлова ночью. Узнав, в какой теплушке едут китайцы, они благополучно забрались в нее и забились в самый угол на верхние нары.

За длинную дорогу не раз отодвигалась дверь теплушки, и в ней появлялись физиономии белогвардейских. Не потрудившись подняться в теплушку, офицеры тотчас же исчезали со словами:

– Ходек черт несет, – и дверь снова с грохотом задвигалась.

Лазо повеселел, с обычной для него общительностью вступил в разговоры с китайцами, и скоро у него в вагоне появилось немало друзей-собеседников. Но один раз ему пришлось пережить несколько очень тревожных минут. Это было в Хабаровске. По перрону разгуливали чубатые люди зверского вида с нагайками в руках из отряда дружка Семенова – атамана Калмыкова. Один из них заглянул в китайскую теплушку, потом спросил:

– Эй, вы, твари! Большевики у вас тут не прячутся?

– Больсевики нету, господин капитан, – дружно ответили сидевшие возле дверей и пившие чай китайцы.

Калмыковец постоял с минуту, плюнул им в котелок и с матерщиной задвинул дверь.

Через двое суток Лазо уже был во Владивостоке, где скоро началась самая яркая и значительная полоса в его до последней капли крови отданной народу героической жизни.