Роману не пришлось на этот раз выслушивать попреки отца и деда. Не успели в семье Улыбиных узнать, что Роман записался в Красную гвардию, как была объявлена мобилизация казаков пяти возрастов. Мунгаловских добровольцев весть о ней захватила еще в поселке. Назавтра, вместе с мобилизованными, они двинулись на Нерчинский Завод. Всех их набралось человек шестьдесят. Фронтовики были вооружены винтовками и шашками, а молодые казаки имели только холодное оружие.

В Нерчинский Завод мунгаловцы прибыли в полдень. Молодцевато проехав с песней по каменистой Большой улице к центру города, они увидели, как внизу, на базарной площади, заполнив ее от края до края, толпились мобилизованные. Все магазины на площади были наглухо заколочены. Часть купечества уже успела бежать в Маньчжурию, благо, граница была всего в двенадцати верстах. Остальные отсиживались в полутемных покоях особняков, с опаской поглядывая на улицу из-за тяжелого бархата гардин.

Посреди площади, рядом с навесом, под которым стояли весы базарного комитета, возвышалась сколоченная из теса трибуна. Только успели мунгаловцы остановиться, как на трибуне появился в полном составе уездный исполком. Председатель исполкома Димов, грузный, смуглолицый мужчина лет тридцати пяти, заговорил громко, отрывисто, все время порываясь вперед и постукивая кулаками о перила трибуны:

– Революция в опасности! В Маньчжурии опять поднял змеиную голову атаман Семенов. Реками крови собирается залить он Советское Забайкалье. Мы должны растоптать белогвардейскую гадину, вырвать ее ядовитое жало. Вот почему в Забайкалье объявлена мобилизация крестьян и казаков. Вот почему вы оторваны в горячее весеннее время от мирной работы.

– Заткнись, сволочь! – закричали с одной стороны и тотчас поддержали с другой.

– Не разливайся соловьем! Воевать нас не заставишь.

– Убирайтесь со своей вышки, пока целы!

– Товарищи! – надрывался Димов. – Прекратите безобразие. Так могут кричать только белогвардейцы и офицерские холуи. Революционное казачество не позволит вносить вам дезорганизацию…

– Слезайте!.. Покомиссарили, хватит!

– Куда прешь! Куда, сволочь, прешь! – пронзительно закричали у трибуны.

Толпа качнулась назад.

Роман увидел, как к трибуне рвались, размахивая шашками, десятка полтора казаков. Впереди был широкий, с рыжим чубом, в фуражке батарейца казак-аргунец, похожий на Федота Муратова. Батареец был на целую голову выше толпы. Над головой его свистела шашка.

Батарейцу загородил дорогу солдат-фронтовик с лихо закрученными усами на веснушчатом лице. Батареец легко отбил направленный на него штык и, не останавливаясь, развалил солдата наискось от плеча до пояса, потом схватился левой рукой за перила трибуны. Трибуна зашаталась.

У Романа потемнело в глазах. Не помня себя, он ударил коня каблуками под ребра и, выхватив из ножен шашку, поскакал к трибуне. За ним бросились Тимофей, Симон Колесников и Лукашка.

Рябой, с глазами навыкате, пьяный казак пытался достать шашкой сгрудившихся на трибуне людей. Роман сшиб его с ног, ударил плашмя по голове, и, рассыпая удары направо и налево, начал теснить нападающих к навесу с весами. Навстречу ему понесся казак на вороном коне. Тимофей заметил грозившую Роману опасность. В казаке он узнал олочинского богача-скотовода Резухина. Он наверняка зарубил бы Романа, если бы Тимофей не встал на его пути, вздыбив коня. А Роман тем временем напал на батарейца. Батареец, по-волчьи вращая глазами, медленно отступал от него. Подоспевшие солдаты– красногвардейцы подняли батарейца на штыки. Роман видел, как страшно исказилось его лицо и выпала из рук окровавленная шашка.

Остальных нападающих обезоружили. Все они оказались из станицы Чалбутинской, от всех пахло ханшином.

– Стервецы! Нализались! – Солдаты с руганью крутили им за спину руки.

Когда все было кончено и спало возбуждение, Роман сам удивился своему неожиданному поступку. Тимофей, Мурзин и другие фронтовики прямо сказали Роману, что вел он себя молодцом. И ему это было очень лестно. Но в то же время он немного побаивался: весть об этой схватке неминуемо должна была дойти до отца и деда. Роман знал, что родные не похвалят его за то, что он помогал рубить своих же казаков. Однако он успокоил себя:

«Я на войну иду. Тут оглядываться всякий раз на отца и деда нечего. По-своему жить буду».

* * *

Из добровольцев и мобилизованных был сформирован Второй Аргунский красногвардейский полк. К вечеру молодым казакам выдали винтовки, мунгаловцы и орловцы, составившие четвертую сотню, выбрали сотенным командиром Тимофея Косых.

Когда разъезжались с площади по квартирам, Роман подъехал к Тимофею и попросил разрешения на отлучку до утра. За ночь надумал он слетать в Чалбутинскую, повидаться с Ленкой. С ней он переписывался от случая к случаю, но около года не видел ее. Тимофей не стал допытываться, зачем понадобилась его молодому другу отлучка. Он только понимающе улыбнулся и сказал:

– Что же, если есть нужда, поезжай. Только, чур, не подводить меня. Завтра к девяти часам утра будь на месте.

Роман поблагодарил его и тотчас же пустился в неблизкий путь. Не жалея, гнал он Гнедого по звонкой горной дороге к зазывно синеющим сопкам Приаргунья, за которыми на крутом берегу раскинулась Чалбутинская. Был он в самом отличном настроении. На душе было безоблачно, как в высоком, празднично сияющем небе над его головой. Всю дорогу он неутомимо пел и насвистывал, представляя себе волнующие подробности предстоящей встречи, поторапливал коня. С собой у него было круглое карманное зеркальце. Иногда он вытаскивал его, чтобы проверить, достаточно ли лихо заломлена фуражка на голове, ладно ли пригнаны винтовка за плечами и патронташи на груди. Не давал он покоя и своему каштановому чубу, стараясь придать ему самый залихватский вид.

В зеленые вешние сумерки въехал он на потном, усталом коне в ограду Меньшовых. Первыми, кого он встретил, были Клавка и Марфа Андреевна. Они только что закончили дойку коров и возвращались со двора с ведрами, полными парного душистого молока. Романа, привязывавшего к столбу коня, заметили они не сразу, и обе испуганно ойкнули, когда он окликнул их. Узнав его, Марфа Андреевна поставила ведро на землю, подбежала к нему:

– Откуда же это ты взялся? Переполошил нас.

– Попрощаться приехал. На войну иду.

Марфа Андреевна всплеснула руками, расплакалась.

– Не миновала и тебя эта участь. И когда же на белом свете воевать перестанут? Дожили, нечего сказать: русский на русского пошел… Дома-то у вас все ладно?

– Да все по-хорошему. Только дедушка слепнуть стал.

Разговаривая с Марфой Андреевной, Роман ухитрился незаметно для нее шепнуть Клавке, чтобы она предупредила о его приезде Ленку. В кухне Романа встретил босой, всклокоченный Лука, дремавший в ожидании ужина на теплой лежанке. Вешая на стену снятые Романом винтовку и шашку, Лука не удержался, спросил:

– Что же, верой и правдой станешь большевикам служить?

– Пока Семенова не расколотим, домой не вернусь.

Лука сокрушенно покачал головой:

– Не говори так, Ромаха. Оно может и наоборот случиться. Так что ты заранее о своей голове подумай. У Семенова, говорят, нынче сила, да и немалая.

– Какая бы ни была у него сила, а побить его надо. Его японцы со всеми потрохами купили. Хотят они нас под свою власть забрать, а атаман им служит.

– Враки! – сердито буркнул Лука. – Комиссарские наговоры это ты повторяешь. Семенов никому не продавался.

Не желая спорить с ним, Роман молчал.

Марфа Андреевна послала Клавку закрывать ставни. Она закрыла, но назад не вернулась. Роман догадался, что она забежала к Гордовым. Марфа Андреевна собрала тем временем на стол. Только принялись Лука с Романом за ужин, как с надворья быстро вбежали Клавка и Ленка. Ленка раскраснелась и запыхалась, глаза ее сияли. Смущенно поздоровалась она с Романом и прошла следом за Клавкой в темную горницу. Там они начали шептаться и хохотать. Лука поднес Роману разведенного спирта и спросил:

– Когда же теперь ты женишься?

Роман выпил стакан до дна, покосился на полуоткрытые двери горницы, за которыми вдруг утихли смех и шопот, помедлил и громко сказал:

– Давно собирался, да все не получалось. А теперь и загадывать нечего, раз поженили меня с ружьем и шашкой.

После ужина Роман пошел убирать коня. Ночь была ясная и какая-то странно гулкая. Отчетливо доносились далекие звуки. Прислонясь к плетню, слышал Роман, как за Аргунью гортанными голосами переговаривались китайцы, заунывно скрипели колеса обоза. На русской стороне из черных высоких сопок, с лужаек станичного выгона долетали до него ржание и храп лошадей, звяканье бубенцов.

Скрипнула сенная дверь. Это вышли из дома Ленка и Клавка. Они спустились с крыльца, подошли к воротам и остановились, не замечая Романа. Постояли, послушали. Потом Ленка тихо спросила Клавку:

– Где же он? – В ее голосе были нетерпение и обида.

Роману захотелось броситься к ней, испугать ее криком, но вместо этого он отодвинулся подальше в тень.

– Придет, никуда не денется, – успокоила Клавка. – Пойдем на лавочку.

Но Ленка разочарованно тянула свое:

– Этак мы наговориться с ним не успеем… Время уже позднее.

От ее слов сладко заныло у Романа в груди, облило жаром сердце. Он шагнул к девкам из тьмы, озорно посмеиваясь, и, чтобы не испугать их, тихо сказал:

– Здесь я.

Через минуту они уже сидели на меньшовской лавочке. Роман в середине, девки по краям. Но разговор клеился плохо. Клавка поняла, что ей пора удалиться, и, не придумывая никакого предлога, попрощалась и ушла. Выждав, когда закрылась за ней калитка, Ленка придвинулась к Роману, играя концами полушалка, сказала:

– А я про тебя нехорошее слышала. Ты, говорят, сегодня в Заводе наших аргунцев рубить помогал. Правда это?

– Правда.

Ленка испуганно отшатнулась от него.

– Как же у тебя рука на своих поднялась?

– Они мне не свои, они белогвардейцы. Они первые начали. Один из них солдата от плеча до пояса клинком развалил ни за что ни про что. Увидел я это, и потемнело у меня в глазах. Выхватил я клинок из ножен и полетел на него. Обезоружить мы его хотели, да разве к пьяному подступишься? Матерится он на чем свет стоит и клинком машет. Разъярились тогда солдаты и подняли его на штыки.

– Мой отец тебя шибко ругает.

– Да откуда вы узнать об этом успели?

Ленка пояснила, что отец узнал обо всем от мобилизованных чалбутинцев, приехавших вслед за Романом провести ночь перед походом дома. У убитого казака была в Чалбутинской целая улица родни. Помолчав, Ленка сказала, что с меньшовской лавочки лучше уйти в другое место. О приезде Романа в станице уже знают. И если весть об этом дойдет до родственников убитого, то ему живым назад не выбраться. Рассказывая, Ленка дрожала как в лихорадке и понижала голос до шепота. Роман попробовал ее успокоить, удержать на лавочке. Этого требовало его самолюбие, хотя рассудком он был согласен с Ленкой. Но она не сдалась. Встала с лавочки, взяла его за руку:

– Пойдем, а то я сейчас домой убегу.

Роману пришлось покориться. Ленка повела его по проулку на зады меньшовской усадьбы. Скоро они очутились на обрывистом берегу Аргуни и пошли вверх по реке. Берег, постепенно подымаясь, упирался здесь в крутую, заросшую мелколесьем сопку. Роман почувствовал нежный запах цветущей дикой яблони. Выбрав поудобнее место, расположились они в яблоневой рощице и стали глядеть на реку. От нее ощутимо веяло холодком и сыростью, и в чернильных ее глубинах мерцали отраженные звезды. Роман накрыл Ленку полой шинели, прижал к себе и спросил:

– Ждать меня будешь?

– И так четыре года ждала. Докуда же больше?

– Пока службу не отслужу.

– А захочешь ли ты после службы глядеть на меня? Я к той поре состариться успею.

– Не состаришься.

Ленка промолчала. Роман услыхал, как она бурно и порывисто дышит, тяжелея и обвисая в его руках. Вдруг она обхватила его шею, жадно потянулась к его губам.

– Не хочу я вперед загадывать, не хочу! – твердила она в каком-то исступлении опаляющие слова. – Мой ты! Я сейчас хочу тебя на пять лет вперед отлюбить, – и с закрытыми глазами искала его губы.

Неузнаваемо охрипшим голосом, теряя самообладание, Роман нашел силы спросить ее:

– А не раскаешься?

– Никогда, ни за что…

…Алый отсвет зари играл в реке. Ленка обняла Романа и расплакалась:

– Вот и жена я твоя невенчанная.

Еще на ресницах ее висели слезы, а она улыбнулась и принялась осыпать поцелуями его лицо, глаза. Роман с жаром и нежностью отвечал на ее поцелуи, и ему было радостно сознавать, что Ленка теперь принадлежит ему. И хотя она ни о чем не спрашивала его, он, чувствуя себя виноватым, сказал:

– Пока жив, буду радоваться, что люб я тебе.

Ленка ничего не ответила ему на это, глаза ее были задумчиво устремлены в сторону светлеющей полоски зари.

– Дай-как мне левую руку, – вдруг попросила она.

Роман подал. Она вытащила из кофточки булавку и проколола ему указательный палец, а когда выступили на месте укола капельки крови, припала губами и выпила их. Потом заставила Романа сделать то же самое с ней.

– Зачем это? – немного погодя спросил Роман.

– Поверье есть. Только ты не смейся. Я от нашей бабушки слышала. Если, говорит, в первую ночь муж с женой возьмут и выпьют друг у друга по капле крови, то век будут жить в любви и радости, а дети у них будут кровь с молоком. Только делать это надо в чистом поле, на утренней заре. Поглядела я на зорьку и вспомнила это…

Уже светало, когда расстались они у ворот Ленкиного дома. На прощание Роман сказал, что в его семье в любое время с радостью примут ее, если что случится. Он обещал писать ей при всякой возможности через Меньшовых.

В обратный путь из станицы он выехал при сером свете утра; несмотря на бессонную ночь, не чувствовал усталости и прямо держался в седле. От ворот поскотины с бугра в последний раз оглянулся на гордовский дом, послал прощальный привет Аргуни и яблоневой рощице, где провел незабываемую весеннюю ночь.

* * *

Алешка Чепалов, Петька Кустов и Митька Каргин поехали ночевать к купцу Демидову.

Алешка, помахивая столбовой нагайкой, тихо говорил:

– Дела творятся… Жалко казаков. Не вытерпели и влипли.

– Батареец-то молодец! – сказал Петька. – Побольше бы таких, так давно полетели бы комиссары вверх тормашками.

– Следует за него Ромке с Тимошкой пулю в затылок всадить.

Петька помолчал, потом тихо, почти шепотом, произнес:

– Знаете, ребята, меня хоть и мобилизовали, а все равно я товарищам служить не буду. При первом же удобном случае к атаману Семенову перебегу. Я еще сведу кое с кем счеты за отца.

– Я тоже верой и правдой служить не собираюсь. Не больно интересно лоб за разную сволочь под пулю подставлять. Мой отец недаром лучшего коня заседлал. Говорил мне: чуть что, сразу перебирайся на ту сторону. Там за свое кровное воевать будешь.

– Ясно. Значит, будем готовиться…

Купец Демидов, высокий, благообразный старик с апостольской бородой, встретил их в ограде.

– А, вояки наехали!.. Здравствуйте, здравствуйте! Присягнули, значит, на верность большевикам? Что ж, повоюйте, повоюйте. Туго большевикам приходится.

– Мы им служить не собираемся. Не смейся, дядя! – сердито обрезал Алешка.

– Ой, да ты потише говори! Я ведь, братец, пошутил. Только ты потише… Не ровен час, услышит кто-нибудь, так со света сживут. Лучше в доме обо всем поговорим.

В полутемной прохладной столовой Демидов усадил парней за стол, на котором остывал пузатый никелированный самовар на черненом серебре подноса. Демидов прикрыл все двери.

– Теперь закусывайте, чаевничайте, да будем разговаривать. Ты знаешь, Алешка, кто у нас был здесь недавно от атамана Семенова?

– Кто?

– Помнишь, у вас стоял на квартире войсковой старшина Беломестных, когда в Мунгаловском перед войной кадровцев учили?

– Еще бы не помнить! Помнишь, Петька, толстый такой? Ты еще ему землянику носил продавать.

– Помню.

– Так вот, братцы мои, этот самый Беломестных и приезжал сюда с семеновцами. Пять человек их было. Кони у них – прямо картинки. Вооружены до зубов: и «маузеры», и гранаты, и всякая всячина. Да и сами-то все как на подбор. Одно слово – гвардейцы. Неделю они у меня тайно жили.

– Зачем приезжали-то?

– Попроведовать… Ха-ха… На жизнь нашу непутевую посмотреть, настроеньице станичников узнать.

– Вот бы хорошо его увидеть!

– Даст Бог, и увидишь. Он мне тут многое порассказал. Семенов, говорит, теперь по-настоящему оперился. Голыми руками не схватишь, обжечься можно. Япония ему помогает. Навезли, говорят, в Маньчжурию и пушек, и пулеметов, и обмундирования всякого разного. Все солдаты и казаки в заграничной справе щеголяют. Вам, по-моему, сразу же надо к нему подаваться. Так оно верней будет.

– Мы и сами об этом думку держим.

– И хорошо сделаете.

– Я за отца еще расплачусь, – сказал Петька Кустов. – Так расплачусь, что чертям тошно станет! Первому Тишке Косых красные сопли пущу.

– Это не он ли нынче помогал комиссарам казаков вязать?

– Он самый. Да не один он, у него и друзья-приятели есть. Такие же волки.

– Ой, начеку вам, ребятушки, надо быть. В оба за ними смотрите, а то они вас в момент пришить могут.

– Это мы посмотрим, дядя. Мы ведь тоже стрелять умеем. Постараемся, чтобы нам вперед довелось стрелять по ним.

– Дай-то Бог! Об этом и день и ночь молиться буду. А теперь давайте спать. Утром раненько вас разбужу, – сказал Демидов, подымаясь со стула.