Над траурно-черной, выжженной палом степью ярко сияло апрельское солнце. С утра разгулявшийся ветер клубил травяную золу на пожарище, расстилал по широкой равнине завесы летучей пыли. На высокой железнодорожной насыпи, прямой как стрела, стоял и глядел в бинокль на юг Сергей Лазо. Он был в застегнутой наглухо шинели. Ветер трепал полы шинели, рвал с его забинтованной головы фуражку с опущенным на подбородок ремешком.

Ночью его малочисленные, изнуренные неделей непрерывных боев отряды под сильным орудийным огнем противника оставили станцию Борзю. Подготовленный к взрыву мост через реку Борзя взорвать не удалось. Команда подрывников была уничтожена засевшими у моста диверсантами. Узнав об этом, Лазо повернул и повел в контратаку на мост спешенный эскадрон Бориса Кларка. Но было уже поздно. Высаженная с бронепоезда семеновская пехота окапывалась на северном берегу реки. Встреченные сильным ружейно-пулеметным огнем красногвардейцы с большими потерями отошли назад. В полуверсте от моста осколком снаряда Лазо был ранен в голову.

Свою отступающую пехоту нагнал он у одного из разъездов между Хада-Булаком и Оловянной. С трудом держась на ногах, собрал он командиров и приказал немедленно окапываться, разбирать железнодорожное полотно, готовить большой минированный завал. На какой-то срок это могло задержать противника, главной силой которого были бронепоезда.

Едва рассвело, как стал он ждать появления бронепоездов, но время подходило к полудню, а их все не было. Только гонимые ветром кустики перекати-поля бежали к разъезду с юга, как наступающие перебежками солдаты.

В двенадцать часов на разъезд примчался с запада паровоз. Замедляя постепенно ход, он подошел почти вплотную к завалу на пути, у которого сидели и курили усталые красногвардейцы. С него легко спрыгнул на насыпь рослый и широкоплечий человек в фуражке с красным околышем, в крытой синим сукном казачьей татарке. По широкой размашистой походке еще издали Лазо узнал в нем члена Всесибирского Военного комиссариата и председателя Областного ревштаба Дмитрия Шилова, бывшего учителя и офицера военного времени.

Превозмогая головокружение, Лазо медленно и прямо пошел к нему навстречу. Шилов умерил шаг и, щеголяя отменной выправкой, готовился принять его рапорт, но, увидев на его голове окровавленную повязку, забыл про всякую официальность и с тревогой спросил:

– Ты что, ранен, Сергей?

– Немножко царапнуло, – виновато улыбнулся Лазо и вскинул руку под козырек. – Разрешите доложить обстановку, товарищ член ревштаба.

– Да, да… Если не трудно, расскажи, что у тебя тут делается.

– Сегодня ночью пришлось оставить Борзю. Противник имеет огромное превосходство в силах. У него по крайней мере пять батарей и дивизион бронепоездов, а у нас ни одного орудия. Мы отступили с тяжелым уроном и самое главное – не могли взорвать мост на Борзе. Сейчас я жду с минуты на минуту нового натиска. Все, что в наших силах, будет сделано, но обстановка создалась критическая. Без артиллерии не удержаться.

– Артиллерия будет в твоем распоряжении завтра к вечеру, – сказал Шилов. – В Карымской я обогнал эшелон Иркутского коммунистического отряда. Иркутяне везут с собой шестиорудийную батарею полевых орудий. Едут на фронт также красногвардейцы из Сибири и с Дальнего Востока. В Восточном Забайкалье спешно создаются и уходят на фронт отряды добровольцев. Там Георгий Богомягков и Фрол Балябин сколачивают наши аргунские полки. Вчера утверждено твое назначение командующим всеми частями этого фронта, который решили именовать Даурским. Начальником твоего штаба назначен Русскис, помощником по политической части – наш забайкалец Василий Андреевич Улыбин. Они едут к тебе с иркутянами.

– Вот это приятные новости! – воскликнул Лазо, и на смуглых туго налитых щеках его проступил горячий румянец, ожили и заблестели черные, с едва заметным косым разрезом глаза. Но тут же мелькнувшее в них удовольствие сменилось выражением озабоченности. Строго и с некоторым недоумением он спросил: – Неужели не нашли более опытного товарища, чем я?

– Не нашли, Сергей. Твоя кандидатура оказалась наиболее приемлемой. Даже Матвеев сказал про тебя, что ты молодой, да ранний, – щуря лихие, удивительного зеленого цвета глаза, сказал Шилов. И с легкой усмешкой добавил: – Тебе остается только доказать, что мы не ошиблись.

– Нелегко это сделать, но… постараюсь, товарищ Шилов.

Через день красногвардейцы-иркутяне, которых было четыреста с лишним человек, прибыли на разъезд. Орудия быстро скатили с платформы на землю. Лазо распорядился немедленно установить их позади красногвардейских окопов. Там для них отрыли капониры справа и слева от линии. К утру хорошо замаскированные пушки были подготовлены для стрельбы прямой наводкой. Самые лучшие наводчики дежурили у них, и одним из этих наводчиков был сам Лазо.

Утром на восходе солнца возник на горизонте серый дымок. Красногвардейцы затаились в своих укрытиях. Семеновский разведывательный бронепоезд «Атаман» медленно подходил к разъезду. Десятки глаз смотрели с него во все стороны и не видели никакой опасности. Дойдя до разобранного пути, он остановился, три орудия его уставились на видневшийся впереди завал.

И в эту минуту ударили по нему с двух сторон красногвардейские пушки. Били они с расстояния в триста-четыреста метров. Два снаряда сразу же ударили в паровоз и разорвались в его огненном чреве. Огромное облако белого пара рванулось к небу, окутало вагоны, ослепив семеновских артиллеристов. Красногвардейцы закричали «ура».

Не помышляя о сопротивлении, семеновцы выскочили из бронированных коробок и побежали врассыпную на юг. Когда рассеялся пар, их заметили и стали обстреливать. А потом за ними пустились в погоню кавалеристы Кларка, находившиеся за бугром на одной линии с красногвардейскими пушками. Скоро они переловили всех уцелевших семеновцев, среди которых было человек пятнадцать японцев, усатый великан черногорец, два горбоносых румына и даже один грек. Красногвардейцы разглядывали пленных и смеялись:

– Вот это да!.. Со всех стран по солдату. И где только Семенов их выкопал?

– На харбинской барахолке!.. Румыны-то наверняка скрипачи, ребята.

– А грек скорее всего шарманщик!..

– Нет, вернее всего – он краденое скупал… Спроси-ка его, за каким чертом он воевать пошел?

Совсем другие разговоры шли у захваченного бронепоезда. Низенького роста красногвардеец в зеленых обмотках, с винтовкой за плечами и двумя гранатами на поясе, громко сетовал:

– Эх, путь-то не вовремя разобрали! Знать бы, так повременили бы. И ловко же товарищ Лазо придумал!.. Только что теперь с этими коробками делать будем?

– Революции служить заставим. Как повернем пушки в другую сторону – приходи, кума, париться…

Во второй половине дня показались еще два неприятельских бронепоезда. С большого расстояния принялись они обстреливать разъезд. Но когда красные артиллеристы влепили в одни из них пару снарядов, они уползли обратно и больше не появлялись. Только кавалерийские разъезды маячили до позднего вечера на дальних увалах и сопках.

Предвидя, что скоро Семенов обрушится на него всеми силами, Лазо развил кипучую деятельность. После личной рекогносцировки окрестностей занялся он укреплением своих позиций. Два небольших отряда выдвинул на сопки справа и слева от линии на случай обходного движения семеновской конницы. Батарейцы перевезли свои пушки на новое место, оборудовали наблюдательные пункты и связывали их с батареей телефонными проводами. На разъезде позади первой линии окопов рыли вторую, строили блиндажи, способные выдержать прямое попадание трехдюймового снаряда. Беседуя с красногвардейцами, Лазо говорил:

– Завтра, товарищи, легкой удачи не будет. Зарывайтесь поглубже в землю. Сейчас попотеем, да зато в бою уцелеем.