В сумерки, когда гульба на Царской улице была в самом разгаре, в поселок неожиданно прикатил на взмыленной паре Кушаверов. Выбежавший встретить его Симон увидел, что приехал он не один: возле тарантаса стоял рослый, богатырского сложения человек в бурке и черной косматой папахе. Здороваясь с Симоном, Кушаверов спросил, не поздно ли собрать народ.

– По-доброму, только сейчас бы и сбирать, да гулеванят у нас. С утра дым коромыслом идет, – сказал Симон, пристально вглядываясь в лицо кушаверовского спутника, и виновато улыбнулся.

– Значит, нельзя? – угрюмо спросил человек в бурке, подходя к нему.

Симон утвердительно кивнул головой. Приезжий заговорил тоном приказания:

– А все-таки, браток, придется тебе развернуться. Которые гуляют, тех нам не надо. Собирай немедленно всех фронтовиков и бедноту с батраками. Скажи, что приехал и будет разговаривать с ними Фрол Балябин.

– Балябин! – изумленно воскликнул Симон и сразу превратился в исполнительного казака-служаку. Кинув руки по швам, он выпрямился и привычно гаркнул: – Слушаюсь, товарищ Балябин! Все будет сделано, – и, как был, в гимнастерке, без ремня и фуражки, выбежал за ворота.

Весть о приезде Фрола Балябина заставила всех фронтовиков поспешить на собрание. Каждому из них было известно, кто такой Фрол Балябин. Свой казак, уроженец Чалбутинской станицы, представлял он одну из самых крупных и ярких фигур, выдвинувшихся из казачьей среды на командный пост. Многие знали его с детских лет. Сын надзирателя горнозерентуйской тюрьмы, уволенного с этой должности за хорошее обращение с политическими, Фрол учился грамоте у находившегося в вольной команде перед отправкой на поселение большевика Малявского. Малявскому крепко полюбился расторопный и смышленый казачонок, отличавшийся не только смелостью и удалью, но и пытливым незаурядным умом. После восьмилетней каторги Малявскому разрешили поселиться в Чите. Там он не забыл своего ученика и помог ему поступить в читинское землемерное училище на одну из войсковых стипендий. В землемерном училище восемнадцатилетним юношей вступил Фрол в большевистскую партию и скоро стал одним из самых деятельных пропагандистов подпольной партийной организации. В читинских железнодорожных мастерских и на Черновских копях рабочие хорошо знали веселого курчавого парня под кличкой Головастый. Когда началась война, Балябин был призван и послан в военное училище. Он блестяще окончил училище и в чине хорунжего попал на Западный фронт в Первый Аргунский полк. В полку завоевал он себе репутацию исключительно храброго и справедливого к казакам офицера. С его энергией и решительностью удалось ему довольно быстро сколотить в полку группу своих единомышленников. В нее вошли молодые офицеры Метелица и Василий Бронников и несколько рядовых казаков. В семнадцатом году аргунцы выбрали Балябина председателем полкового комитета, а после Октябрьской революции полк аргунцев под командованием Балябина одним из первых отдал себя в распоряжение советского правительства и получил разрешение следовать к себе на родину с оружием в руках. Это было высокое доверие, и аргунцы поклялись оправдать его.

В январе 1918 года Первый Аргунский полк добрался до Читы. В это время поднял восстание атаман Семенов, в недалеком прошлом всего лишь есаул Второго Читинского полка. И настолько велик был среди аргунцев авторитет большевика Балябина, что по его слову, не расходясь по домам, они двинулись против новоявленного атамана. За полмесяца разгромили они в даурских степях семеновские банды и остатки их выгнали за границу, в Маньчжурию. Только после этого отправились они в родные станицы с наказом Балябина – по первому зову советской власти снова слетаться в свой полк.

…В избе у Симона собралось человек тридцать фронтовиков. Не было среди них только Федота Муратова да богачей. Попал на это собрание и Роман Улыбин, которого позвал с собой Тимофей, один из немногих мунгаловцев, служивших в Первом Аргунском полку. Роман охотно пошел с ним, но про себя опасался, что фронтовикам его присутствие может не понравиться. Поэтому, когда входили в избу, он задержался в сенях, пропуская Тимофея вперед. Потом, прячась за его спину, нерешительно перешагнул он через обитый соломенным жгутом порог и остановился, проверяя, какое впечатление произведет его появление на фронтовиков. Но он волновался напрасно. Его приход остался почти незамеченным. Некоторые из фронтовиков ответили на его приветствие и сейчас же забыли о нем. Роман поспешил устроиться в заднем, темном углу, рядом с Семеном Забережным и Герасимом Косых, которые охотно подвинулись, освобождая для него место на лавке.

Все фронтовики, за исключением обезоруженных три дня назад, пришли с винтовками. В угрюмом молчании расположились они на лавках и без конца курили. Приехавшие сидели в переднем углу под образами. Кушаверов, человек не из малорослых, рядом с Балябиным казался подростком.

В широкоплечей и крутогрудой фигуре Балябина чувствовалась огромная сила. У него был крупный с горбинкой нос, широкий рот и большие, с опущенными вниз концами усы. Все это было вполне соразмерено и ничуть не портило его широкого и мужественного лица, а только придавало ему более суровое выражение.

«Вот это дядя так дядя, – залюбовался на него Роман. – Силушки ему не занимать. Пожалуй, Платон и Федот против него жидковаты будут. Кулаки-то – как кувалды, а грудь – как бочка».

Кушаверов выбил пепел из трубки, спрятал ее за голенище сапога и спросил:

– Ну как, товарищи, начинать будем?

– Начинать надо, пора! Больше ждать некого, – отозвались фронтовики.

Открыв собрание, Кушаверов предоставил слово Балябину. Чтобы лучше слышать, что он скажет, Роман прошел вперед. Балябин с удивлением, как показалось ему, посмотрел на него и неторопливо поднялся из-за стола. За спиной у него, вровень с верхним косяком окна, висела настенная лампа. Распрямившись, он заслонил ее своей курчавой головой. В наступившей тишине раздался его негромкий, грудной голос:

– Приехал я к вам, товарищи, прямо из Читы. Гнал на перекладных и днем и ночью. Снова запахло, братцы, у нас порохом на маньчжурской границе. Били мы с вами Семенова, да не добили. Снова высунул он свою волчью морду из-за кордона. Теперь он гораздо сильнее и опаснее. Теперь у него и броневики, и артиллерия, да и войска побольше. Но страшен он не сам по себе. За спиной у него стоят могущественные иностранные державы. Господа империалисты подпирают его всем, чем могут. С их помощью Гришка Семенов мечтает сделаться полновластным хозяином Забайкалья и Дальнего Востока, но никогда им не будет. Кишка у него тонка для этого. Будет он только пешкой в руках иностранных империалистов. Вчера догнала меня в дороге телеграмма. Сообщают, что во Владивостоке уже высадился японский десант. Можно не сомневаться, что следом за японцами туда пожалуют англичане и американцы. Они зажгли у нас в доме пожар и теперь будут стараться стащить, что плохо лежит. Их цели нам ясны: им хотелось бы не только покончить с советской властью, но и попутно прибрать к своим рукам Приморье, Амур, Забайкалье. Можем ли мы, казаки, всегда стоявшие на страже этих границ, допустить такой империалистический разбой?..

Тут Балябин тяжело передохнул, вытер ладонью левой руки вспотевший лоб и заговорил о предстоящих тяжелых испытаниях, о схватке не на живот, а насмерть. От имени партии большевиков он призывал подняться на защиту Забайкалья от посягательств империалистов всех казаков, которым дороги советская власть, честь и независимость своей родины.

– Решаться будет не только судьба советской власти, но и судьба родной земли. Быть ли нам свободными гражданами свободной Советской России или на веки вечные попасть в иностранную кабалу – вот о чем должны сейчас задуматься все честные русские люди. Эсеры и прочие подпевалы буржуазии будут, конечно, везде и всегда утверждать, что интервенты идут не врагами, а спасителями России. Это подлая ложь. Добрую половину России враги поделят между собой, а на другой половине посадят снова на спину народа помещиков, капиталистов и генералов. Так разве могут примириться с этим революционные казаки-фронтовики и станичная беднота, чьими предками были Ермак Тимофеевич и Емельян Пугачев? Разве помирятся с этим рабочие и крестьяне Забайкалья, чьи деды и прадеды родились и умирали рабами российских царей?..

Под конец Балябин говорил с таким воодушевлением и страстью, что слова его захватили всех без исключения. Это было видно по тому, как бросали фронтовики недокуренные цигарки, чтобы ничто не мешало слушать. Когда Балябин умолк и присел на лавку, Лукашка Ивачев с горящими от возбуждения глазами крикнул:

– Это что же такое получается, товарищ Балябин! Выходит, зараз две беды. Семенов нас к старому режиму вернуть думает, а его заграничные хозяева хотят в своих подданных обернуть. Так, что ли?

– Совершенно верно, товарищ, – отозвался Балябин.

Тогда Лукашка хлопнул об пол свою фуражку и крикнул:

– Нет, не бывать этому! Кулаками и зубами драться будем, а в неволю не пойдем. Верно я говорю, казаки?

– Верно! – дружно поддержали изо всех углов.

Пока шумела изба, как потревоженный улей, Роман попробовал представить себе, что случилось бы с ним, с его семьей, с посёльщиками и со всем Забайкальем, если бы интервенты действительно завоевали его. Представил и содрогнулся от боли и гнева.

Он не выдержал, ткнул Семена Забережного в бок:

– Воевать, стало быть, надо, а?

– Выходит, что так, – согласился Семен. – Голова, брат, Балябин-то, раскрыл нам глаза.

Кушаверов, поправив черную повязку, закрывавшую его левый глаз, и не поднимаясь с места, спросил:

– Ну, братцы, слышали, куда жизнь поворачивает?

– Не глухие! – крикнул Мурзин. – Война на носу, а ты у нас оружие отобрал. Нашел кого защищать. Ведь Федотка заклятый старорежимец.

– Правильно! – поддержал его Лукашка. – Он на свои кресты молится, а бог-то у него не наш.

– Подождите, ребята, не горячитесь. Оружие мы вам вернем. Думаю, что вы им теперь без дела махать не будете, – сказал Кушаверов. – Теперь не время личные счеты сводить. Теперь надо свою землю, свой дом защищать от незваных гостей. Я думаю, что мунгаловцы не подкачают – все на фронт пойдут?

– В кусты не спрячемся! – задорно крикнул Лукашка. – Я хоть сегодня готов Семенова бить. Мы с ним еще не встречались, но встретимся. Первый Аргунский полк его в три дня от Оловянной в Маньчжурию вытурил, а ежели мы пойдем, он и в Маньчжурии не усидит… Но теперь разговор не об этом. Ты лучше, Кушаверов, скажи, долго ли вы будете наших богатеев по головке гладить да за ихних холуев вступаться?

– Ты это о чем? – спросил Кушаверов.

– А ты не знаешь? У нас тут сегодня все заплоты семеновскими воззваниями залепили. А кто залепил? Да наши богачи, их рук это дело. Когда ехал, слышал, как гуляют они на радостях.

– Вот оно что! – присвистнул Кушаверов. – Теперь все понятно. А на кого вы думаете, кто мог это сделать?

Тут вмешался Тимофей.

– Думаем мы на горлодеров с Царской улицы. А прямо на кого-нибудь показать не можем. Следов они не оставили.

– А вы поищите. Мы не можем арестовывать кого попало, но виноватых живо скрутим. Валандаться с такими гадами не будем.

– Арестуй Каргина да Чепалова – не ошибешься, точь-в-точь угадаешь, – не унимался Лукашка.

– Да не ори ты. Только тебя и слышно, – обрушился на Лукашку Тимофей. – Никто с тобой не спорит, Чепалову и Каргину мы – кость в горле. Только не пойманы они, чтобы засадить их в холодную. Схвати их, да не докажи, что они виноваты, так нас завтра же всех разорвут. Раз проморгали мы, горячку пороть нечего. Это вперед нам наука, чтобы поумней были, поглазастее.

Только Тимофей закончил говорить, как поднялся его брат Герасим и попросил слова.

– Давай, давай, – подбодрил его Кушаверов.

– Не согласен я с братом, – заявил Герасим и, показывая пальцем на Лукашку, добавил: – И с ним не согласен. По-моему, зря они на Каргина зубы точат. Богач Каргин, ничего не скажешь. Только он совсем из другого теста сделан, чем, к примеру сказать, Сергей Ильич. Этот, чтобы свои капиталы спасти, завтра же хоть японцем сделается. А Каргин не такой. Семенова-то он, может быть, и ждет, но с чужеземцами родниться не будет.

– Ерунду, браток, городишь, – перебил Герасима Кушаверов.

Герасим поклонился ему и сказал:

– Извини, ежели тебе не нравится, а только такое мое мнение. Сужу я не по-ученому, а по-своему.

На Герасима закричали, зашикали со всех сторон, и он поспешил присесть на лавку, нервно покусывая кончик уса. Когда шум несколько стих, начал говорить Балябин:

– Я не знаю вашего Каргина. Может быть, он и в самом деле неплохой человек и храбрый казак. Но ведь это не только богач, но и бывший поселковый атаман, которому не по душе советские порядки. Верно ведь, не по душе? – переспросил он присутствующих, и все подтвердили это – кто возгласом, кто кивком головы. – А раз так, – продолжал Балябин, – то этот человек будет рад Семенову настолько, что на первых порах не увидит, на чью мельницу льется семеновская вода. А когда разберется – родина уже будет потеряна. Да и что богатому родина? Рассуждают они не по-нашему. Они продадут свою душу кому угодно, чтобы спасти свои деньги. Боюсь, что в этом мы убедимся в самые ближайшие дни…

– Ясно, нам с богачами не по пути!

– Они золотом от самого сатаны откупятся! – раздались громкие возгласы, едва замолчал Балябин.

Следом за ним вторично потребовал слова Тимофей и сказал:

– Свернули мы, товарищи, в сторону. Не о том нужно толковать, плохой или хороший человек Каргин. Нас сегодня советская власть спрашивает: готовы ли мы на фронт идти? Вот давайте и выскажемся об этом. Про себя я скажу, что готов в поход хоть сейчас. Если мы разобьем Семенова, то у всех врагов хорошую ступеньку из-под ног выбьем, да и здесь всех гадов заставим хвосты поджать. Давайте высказывайтесь, кто как решает.

– Повоевали – хватит, – раздался из кути угрюмый бас. – Меня на войну теперь ничем не заманишь.

Тимофей на мгновение опешил и повернулся туда, откуда раздался голос. Там сидел, прячась за висевший на шесте зыбкой, батареец Федор Волоков, теребя папаху. Тимофей ожег его гневным взглядом:

– Ты, что же, Федор, тоже полинял?

– Ничего не полинял, – закипятился Федор, – а только я дома жить хочу, понимаешь? У меня все хозяйство распорушилось. Не впрягусь я в него, как бык в ярмо, значит, детей по миру пущу.

– А дадут ли тебе, Волоков, хозяйничать, как тебе любо? – спросил Кушаверов.

– Кто же мне может не дать? Я никого не трогаю, не тронут и меня. А насчет иностранцев, так это еще бабушка надвое сказала: либо будут, либо нет.

– Эх, Федор, Федор, – вздохнул Кушаверов, – не все ты обдумал… Не доведется тебе спокойно быкам хвосты крутить. Ты слышал, что говорил нам товарищ Балябин?

– Ну и что же? – не сдавался Волоков.

– А то, что тебя еще до семеновцев свои посёльщики на кол посадят. За грехи Никиты Клыкова каждому из нас кишки на барабан смотают, если ротозеями будем. Я тебе точно говорю…

В это мгновение с дребезгом разлетелось стекло выходящего в улицу окна. Увесистый камень, никого не задев, пролетел через всю избу и ударился в дверь. Ворвавшимся ветром задуло едва мигавшую свечку.

– Граната! Ложись! – раздался чей-то перепуганный голос.

– Камень это, а не граната! – перекрыл тот голос Тимофей и, выхватив из кармана револьвер, бросился на крыльцо.

Следом за ним выбежали Симон и Лукашка. Чей-то грузный топот донесся до них из проулка, ведущего в поле. С каждым мгновением он становился тише. Тимофей раз за разом трижды выстрелил в ту сторону прямо с крыльца. Оттуда, немного погодя, ответили выстрелом. Симон по звуку определил, что стреляли из берданки. Тимофей и Лукашка перескочили через заплот и кинулись в проулок, но Симон остановил их, сказав, что они могут там нарваться на засаду. Гнаться за неизвестным отсоветовали и вышедшие тем временем на крыльцо остальные фронтовики.

Когда снова зашли в избу и зажгли свечку, Семен Забережный, вытирая порезанную осколком стекла щеку, зло спросил Волокова:

– Видел?

– Видел, – усмехнулся Волоков. – Выходит, я и впрямь не все верно решил.

– А свечку лучше потушить, – сказал Мурзин. – Как бы нам, верно, гранату не подкатили.

– Пусть лучше кто-нибудь выйдет на улицу и покараулит, пока мы разговариваем, – попросил Кушаверов.

Пойти согласились Лукашка, взявший винтовку Симона, и Герасим, который про себя рассудил, что на улице менее опасно, чем в избе. Уходя, он позвал с собой и Романа, но тот идти наотрез отказался. Роману было в этой необычной обстановке немного не по себе, но он гордился тем, что фронтовики отнеслись к нему, как к равному, и решил держать себя так, чтобы быть достойным этого доверия. В избе к нему подсел Тимофей и спросил:

– Ну как, не праздновал труса?

– Я не из пугливых. Камнем меня не испугаешь.

– Не надумал идти Семенова бить?

– Если возьмете с собой, не отстану.

Разговор их был прерван Кушаверовым, который попросил соблюдать тишину.

– Не сегодня завтра, – сказал он, – пойдем на Семенова. В Нерчинском Заводе началась запись в Красную гвардию. Народ валит густо. Из Орловской послезавтра уходят добровольцами двадцать семь человек. А сейчас мы с товарищем Балябиным хотим знать, на сколько человек можно рассчитывать у вас. Давайте говорите.

Первым поднялся Семен Забережный и неторопливо сказал:

– Меня дружба с атаманами давно не берет, давно я на них зуб имею. А с заморскими соседями у меня старые счеты. Они мне две отметинки в девятьсот четвертом на теле поставили да мою шинель в девятнадцати местах продырявили. А шинель у меня добрая была. Так что, ежели дадите оружие, то записывай меня, Кушаверов.

– За оружием дело не станет.

– Тогда и говорить не о чем, – опустился Семен на лавку.

– А ты, Волоков, не передумал?

– Пиши меня вторым. Кажется, и в самом деле без войны не проживешь.

Роман, которого давно подмывало поднять руку и сказать, чтобы записали и его, наконец не вытерпел, рвущимся голосом крикнул:

– И меня прошу, товарищ председатель, записать!

– Это чей же такой, из молодых да ранних? – весело оскалился Кушаверов.

Ответил ему за Романа Тимофей. Кушаверов дружелюбно подмигнул Роману единственным глазом.

– Записываю. Если ты в деда удался, то казак из тебя добрый будет, а если еще и в дядю, тогда совсем хорошо.

Он нагнулся к Балябину и стал ему что-то говорить. «Про деда, должно быть, – решил Роман. – Только что я теперь этому самому деду да отцу говорить буду? Попилят они меня вдоволь, знай только глазами моргай».

Записались идти на фронт все, кроме Герасима Косых.

– Пусть уж Тимоха атамана бьет, а из меня вояка плохой, – сказал он Кушаверову, когда его позвали из ограды.

Сразу после того, как была произведена запись добровольцев, Кушаверов и Балябин выехали в Орловскую. Проводив их, фронтовики стали расходиться по домам.

Оставшись наедине с Тимофеем, Роман поспешил выложить ему свою заботу. Он не на шутку побаивался гнева отца и деда. Тимофей похлопал его по плечу:

– Ничего, не тужи. Ежели здорово прижмут, то ты скажи им, что не пойдешь с нами.

– Ну, уж этого я не скажу!

– Да ты не горячись, а выслушай меня. Война заварилась нешуточная, а твой год очередной. И я тебе смело могу сказать, что на войне ты все равно будешь. Мобилизуют тебя – это уж будь спокоен.

– А что я фронтовикам скажу, с какой рожей глядеть на них буду? Нет, лучше уж я с отцом поссорюсь, а на фронт пойду добровольцем, – твердо заявил ему Роман, перед тем как расстались они у улыбинских ворот.