Вешнее марево струилось над сопками. В желтой пене плавало высокое солнце. Над березовыми лесами заречья в веселой суматохе кружились стаи белогрудых галок. От их счастливого беспокойного крика стоном стонала даль. На поросших буграх горела бурая прошлогодняя трава. Драгоценка, затопив прибрежные кустарники, подступала к плетням огородов.

В поселке гудел пасхальный звон колоколов. Целые дни напролет принаряженные казачата толпились на колокольне, упоенно трезвонили. Только поздно вечером с боем выпроваживал их оттуда церковный сторож Анисим и, крестясь на бронзовую икону над входом, замыкал обитые крашеной жестью двери.

Широкие прямые улицы были начисто выметены. Во многих местах торчали высокие козлы качелей. На игрищах, радуя глаза шарфами из цветного китайского гаруса, водили хороводы девки. Молодые казаки, щеголявшие в контрабандных хромовых картузах, играли в городки и чехарду, катали бабки, резались в карты на майданах, старики вели на завалинках нескончаемые беседы обо всем, что тревожило и волновало их.

Сергей Ильич послал к Каргину Алешку с запиской, в которой просил его прийти к нему как можно скорее. Каргин приоделся и вышел из дома. Поскрипывая лакированными с рантом сапогами, пошел он по самой середине улицы, раскланиваясь с встречными казаками.

У Чепаловых были гости.

В зале, заставленном цветами и мягкой мебелью, обливаясь белым паром, клокотал пузатый серебряный самовар. На продолговатом столе над аппетитными окороками, над барашками и курочками из свежего сладкого масла возвышались куличи. Они сияли великолепием украшенных сахарными розами белых голов. Сахарные ангелы отдыхали на них.

За столом сидели станичный фельдшер Гусаров, его жена, дьякон Воздвиженский и незнакомый, смотревший исподлобья, смугловатый человек.

Постукивая серебряной чайной ложечкой о блюдце, незнакомец что-то рассказывал. Его жадно слушали.

– А, Елисей Петрович! Проходи, проходи. Заждались мы тебя, – глуховато забубнил Сергей Ильич и, повернувшись к незнакомцу, махнул рукой. – При нем можно. Свой человек… Эх, да вас надо познакомить.

Незнакомец оказался казачьим офицером из Кайластуевского караула Истоминым. В станицы четвертого отдела Истомин приехал из Маньчжурии от атамана Семенова. Привез он семеновские воззвания.

– Кого из вас, господа, не затруднит прочесть воззвание атамана? – спросил Истомин.

– По этой части все данные у Ионы Корнилыча, – кивнул на Воздвиженского Гусаров.

– Да, да, это уж надо Ионе Корнилычу, – подтвердил Сергей Ильич.

Дьякон откашлялся, вытер платком свои огненные усы и загудел, как в трубу:

– «Братья казаки и крестьяне Забайкалья!

Россия, наша многострадальная великая родина, переживает суровую годину.

Свергнув Временное правительство, высшую власть в стране захватила в свои руки кучка людей, называющих себя большевиками. Они устанавливают свои порядки. Церкви разграблены, монастыри разрушены. Колокольный звон не радует сердца верующих: он запрещен…»

– Ну, тут, знаете ли, атаман перестарался, сгустил, так сказать краски, – перебил дьякона Гусаров. – У нас в станице целый день трезвонят, да и у вас тоже.

– У него, по-видимому, разговор насчет городов. Там действительно колокольный звон запрещен, – разъяснил Истомин. – Да это, в конце концов, и неважно. Это, чтобы строка позабористей получилась.

– Продолжайте, Иона Корнилыч.

Дьякон снова кашлянул и принялся читать дальше. Когда он кончил, Сергей Ильич весело оглядел своих гостей и сказал:

– Крепко написано! Стало быть, атаман чувствует себя сильным.

– Забористо пишет, – съязвил Гусаров, – а так ничего, в самую точку бьет.

– Наконец нашелся добрый человек. Он проучит всю сволочь. Интересно, кто он такой и откуда? – спросил Каргин.

– Он из казачьей офицерской семьи, сам есаул, – начал рассказывать Истомин. – Родился и вырос в одной из ононских станиц, а именно в Дурулгуевской. Очень простой человек и в то же время решительный. Одним словом, человек дела. Он еще в прошлом году, в Петрограде, собирался обезглавить большевистскую партию, найти и убить самого главного большевика – Ленина. Ну, в то время у него ничего не вышло. Тогда ему, видите ли, было поручено Временным правительством сформировать для борьбы с революционными рабочими Петрограда бурято-монгольский конный полк. Работа по формированию протекала успешно. Атаман уже готовился грузить полк в эшелоны, как большевики взяли власть в свои руки. Вот он и решил использовать этот полк для борьбы с ними в Забайкалье.

– А много у него войска?

– Русских пока немного: триста-четыреста человек. Есть румыны и японцы. Но больше всего чахаров и хунхузов.

– Да это прямо-таки Ноев ковчег какой-то, – засмеялся успевший подвыпить Гусаров.

– Что это за народ – чахары? – обратился к Истомину Каргин.

– Это одно из монгольских племен, живущее во Внутренней Монголии.

– А что им у нас надо? – снова, ни к кому не обращаясь, произнес с улыбкой Гусаров.

Сергей Ильич накинулся на Гусарова:

– Вы, Федор Алексеевич, все посмеиваетесь. А тут не смеяться надо, не за слова цепляться. Тут надо о деле думать. Сам я так полагаю, что атаману нужна подмога, а то будь он хоть семи пядей во лбу, но раз поддержки ему от народу не будет, то ничего не сделает. Все дело в народе.

– Это-то ясно… Да пойдет ли народ за Семеновым?

– Припугнуть, так пойдет, – раздраженно заметил Сергей Ильич, продолжавший стоять на своем.

– Давайте лучше выпьем за здоровье атамана, – примирительно сказал Гусаров.

Когда выпили, заговорил Воздвиженский:

– Хорошо написано в воззвании о хулиганстве. Хулиганов действительно развелось много. И виновата в этом власть. У нас вчера был очень дикий случай в Орловской. Фронтовики подгуляли и заспорили, у кого хватит духу сбросить колокол с колокольни.

– Да что вы говорите!

– А вот Федор Алексеевич подтвердит, – кивнул дьякон на Гусарова.

– Да, да, был такой случай, – прожевывая кусок ветчины, буркнул тот.

– Ну, один, конечно, и вызвался. Некий Самойлов.

– Это какого же Самойлова?

– Гавриила, младший сын.

– А, этот? Он перед войной у меня в работниках жил. Знаю его, сукиного сына, – махнул рукой Сергей Ильич.

– Так вот, этот самый Самойлов взобрался на колокольню, встал в пролет и крикнул детворе: «Зовите народ, ребятишки, сейчас представление устрою!»

– Гляди ты, какой мерзавец!..

– Да, именно мерзавец… Когда сбежался народ, он взял да и перерезал веревки, которыми был привязан в пролете средний колокол. Колокол, конечно, бац на землю – и вдребезги. Старики тут же решили расправиться с этой сволочью. Спустили его с колокольни по лестнице. Крепко изувечили. Да и совсем бы порешили, если бы не вмешалась милиция. Теперь, почитай, вся станица на фронтовиков зубы точит.

– Вы здесь можете неплохо сыграть и на этом, – заговорил Истомин. – У вас, по-моему, господа, обстановка исключительно благоприятная. Во-первых, убийство, совершенное вашими фронтовиками на Масленице, во-вторых – колокол, а главное – попытки мужиков лишить казаков вечно принадлежавшей им земли. Все это на чаше весов потянет в нашу пользу.

– Это верно, – согласился Каргин. – А когда Семенов перейдет от слов к делу?

– Вы говорите о выступлении?

Каргин кивнул головой.

– Это будет уже третье выступление. Атаман еще в марте пробовал наступать. Однако слабая материальная база и малочисленность отряда обрекли наступление на неудачу. Красная гвардия и вернувшийся с фронта поголовно большевистский Первый Аргунский полк вынудили атамана отступить в Маньчжурию.

– А теперь не может случиться то же самое?

– Нет. Теперь положение изменилось. Атаман имеет весьма ощутительную помощь от наших союзников. С организационной неурядицей покончено. Большая работа проведена среди ононского и караульского казачества. Должны начаться восстания в тылу. Словом, до прихода атамана остались считанные дни.

– Приятная весточка. Стало быть, надо готовиться. Как ты, Елисей, думаешь? – спросил Сергей Ильич.

– Тут и думать нечего. Надо сейчас же начать сколачивать надежных казаков.

– Вот это дельные речи! Так и нужно действовать, – польстил Каргину Истомин.

– Ну, и мы у себя не отстанем в Орловской, – прогудел дьякон. – Взрыхлим, так сказать, почву…

К вечеру Истомин уехал по другим станицам и поселкам сколачивать контрреволюционные группы, из которых выросли потом через год оголтелые кулацкие дружины, творившие суд и расправу над всеми, кто сочувствовал большевикам.

Проводив его, Сергей Ильич вышел с гостями на улицу.

На площади толпилась молодежь. Федот Муратов и еще какой-то парень в широких плисовых штанах играли с девками в горелки. Тут же, неподалеку, казаки катали бабки, играли в карты. Кто-то грубым, пропитым голосом громко кричал:

– Замирил, да три с полтиной под тебя!

– Видать, крупная игра идет. Боюсь, что скоро кулаки в ход пойдут, – рассмеялся Гусаров.

– Чего доброго, а за этим у наших дело не станет, – отозвался Каргин.

Сергей Ильич, глубоко и шумно вздохнув, поглядел на площадь, на ясный и теплый закат, весело сказал:

– Ну, братцы мои, полегчало на сердце. Может, оно и опять по-старому заживем. А то ведь и на улицу выйти противно стало. Подтянем мы всю шантрапу, другие у нас теперь разговоры с ней будут.

– А не рано ли, Сергей Ильич, торжествуешь? – опять усмехнулся Гусаров.

– Нет, не рано. Вот дождемся атамана, а там и начнем дураков уму-разуму учить, – и он, прищурив глаза, сладко потянулся, как сытый кот.