В станице Чалбутинской на Аргуни, замужем за казаком Меньшовым, жила сестра Северьяна Марфа. На Рождество Роман и Андрей Григорьевич собрались к Меньшовым в гости. Сивача с Гнедком запрягли в размалеванную цветами кошеву. Роман нарядился в отцовскую, крытую темно-синим сукном борчатку, закутал горло в полосатый с радужными кистями шарф, концы его заткнул за кушак.

В подметенной по-праздничному ограде суетившийся у кошевы Северьян, любуясь сыном, ухмыльнулся:

– Смотри, с невестой не заявись. Девки там разлюли малина.

– А что, со мной он не пропадет! – молодецки притопнул ногой Андрей Григорьевич, подмигивая Роману. – Живо самую хорошую окрутим. Теперь не прозеваем, как думаешь? – хитро подмигнул он Роману.

Роман отвернулся и почувствовал, как словно тисками сдавило сердце. Северьян то ли не расслышал слов Андрея Григорьевича, то ли решил пропустить их мимо ушей, но Роман в душе был благодарен отцу за то, что он не отозвался на эту шутку.

Выехали на заре. Над поселком тянулись в небо столбы дыма. Солнце вставало над седловиной хребта в белом морозном кольце. Гребни сугробов нежно розовели. У Драгоценки, в черемухах и тальниках, висела пушистая кухта, тянул с низовья резкий ветерок – хиус.

Андрей Григорьевич, одетый поверх полушубка в козлиную доху, пытался руками в двойных рукавицах поднять воротник. Грузно ворочаясь в кошеве и кряхтя, он тщетно теребил воротник негнущимися руками и, наконец, удрученно крякнув, попросил внука:

– Подыми мне воротник, Ромаха… До костей проняло.

Роман попридержал коней, повернулся к нему. Лицо старика побелело, на бороде серебрился иней, а на ресницах стыли надутые ветром бусинки слез. Подымая воротник, Роман озабоченно проговорил:

– Закоченел? Только за огороды выехал, а отмахать надо тридцать верст с гаком. Может, домой вернемся?

– Не дури, не дури, – закрутил бородою Андрей Григорьевич. – Засмеют нас, ежели воротиться.

– А не замерзнешь?

– Теперь меня из пушки не прошибешь. Только вот оно сидеть неловко. Сена ты мало в кошеву набил.

– Накутал ты на себя много, оттого и неловко.

– Накутал, накутал… Поживи с мое, не столько накутаешь. Я, слава Господу, до восьмидесяти пяти дожил. Погляжу вот Марфу с внучатами, а там оно и помереть можно.

– Чего помирать, живи, пока живется.

– Поживешь! – процедил сквозь зубы Андрей Григорьевич. – Женишься вот, возьмешь, прости Господи, вертихвостку какую-нибудь, живо на тот свет угонит.

– А может, не женюсь? Холостягой лучше, забот меньше.

Андрей Григорьевич закипятился еще прежнего:

– Не дело говоришь… Какой из тебя, из неженатого, толк? Наш улыбинский род старинный, не женишься – конец ему выйдет. Выхватим вот в Чалбутинской деваху – первый сорт, – причмокнул старик губами, – заявимся домой, скажем отцу: «Играй свадьбу – и никаких!» Хоть на свадьбе твоей в последний раз отгуляю.

Роман не ответил. Правда, он меньше теперь тосковал о Дашутке, но забыть ее, выкинуть навсегда из сердца не мог. Он свистнул, взмахнул бичом, и кони броско рванулись вперед. Кошева покачивалась, как люлька. Пели бесконечную однообразную песню полозья. Андрей Григорьевич поворочился, покряхтел, привалился поудобнее к задку и затих. Езда навевала легкие, текучие думы. Не тревожа и не печаля, плыли они одна за другой, как плывут по тихой воде облетевшие листья в осенний безветренный день. Думал, погоняя коней, и Роман. Он поглядывал по сторонам, примечая каждый кустик и каждый ухаб на дороге, как человек, который собирался еще много раз пройти и проехать по этим местам.

На перевале сонно никли в сугробах березняки, стояла невозмутимая тишь. За поворотом у просыпанного кем-то на дороге овса кормились серые куропатки. Они близко подпустили к себе кошеву. Потом тревожно крикнули и все разом рассыпались в придорожных кустах. На снегу дорожной обочины осталась узорная стежка следов.

– Куропатки!.. – вскрикнул Роман и тут же пожалел, что нет при нем ружья.

– Куропаткин? – не понял его вздремнувший Андрей Григорьевич. – Какой Куропаткин?

– Генерал Куропаткин. Не знаешь? – оскалил зубы Роман. – Укачало? На куропаток наехали, чуть не потоптали.

В Чалбутинскую приехали после полудня.

Над Аргунью, застилая китайский берег, лежала белесая полоса тумана. Дорога оборвалась вниз, запетляла по балке. В устье балки смутно маячила городьба, желтели ометы соломы. По узкому переулку выехали они на широкую накатанную улицу, повернули по ней вверх. Роман подбоченился, сбил набекрень барсучью папаху, натянул покрепче вожжи. Кони, зачуяв близкий отдых, перешли на крупную рысь. С гулким цокотом секли копыта обледеневшую дорогу. Едва проехали церковь с зелеными луковицами куполов, как старый Сивач повернул налево, к знакомым воротам.

Гостей увидели. На крутое крыльцо выбежал в красной рубахе Лука Меньшов. За ним высыпала орава дочерей. Самая расторопная, в накинутом на плечи пуховом платке, распахнула ворота:

– Въезжайте, въезжайте…

С крыльца басовито откликнулся Лука:

– Милости просим. Заворачивайте поближе к крыльцу. Да никак сам тесть приехал? Вот радость-то!..

Лука подбежал к кошевке, вцепился в козлиную доху Андрея Григорьевича, помогая ему подняться.

– Ну, здравствуйте! – отдышавшись, проговорил поставленный на ноги старик.

– Здорово, здорово!

Они обнялись и троекратно расцеловались. От Луки уже изрядно разило ханшином. Пожимая Роману руку, он оглядел его с головы до ног и удивленно произнес:

– Экий ты, паря, вымахал! Молодцом, молодцом…

– Однако давай, зять, веди нас скорее в дом. Заколел я, – переминаясь с ноги на ногу, сказал Андрей Григорьевич.

– Экий я недогадливый! – спохватился Лука и взял тестя под руку. – Пойдем, пойдем. – Потом оглянулся на дочерей и крикнул: – Клавка! Коней распряги, да живее!

В жарко натопленной кухне, поправляя на ходу чуть тронутые сединой волосы, встретила гостей Марфа Андреевна.

– Раздевайся, батюшка… И как это вы надумали? Мы вас ждали, ждали, да уж и ждать перестали.

– Надумаешь, ежели дочь про отца забыла. Заявились вот, – обрывая с усов и бороды ледяные сосульки, проворчал нарочито строгим голосом Андрей Григорьевич.

Марфа Андреевна, сметая с отцовских катанок снежный бус, оправдывалась:

– Не до гостей нам было. Запутались тут совсем. Назара-то у нас по осени на службу взяли. Только вырастили, женить собрались, а его, голубчика, и забрили.

– Что ж, на то мы и казаки. Даст Бог, героем вернется, ежели в меня вышел, – сказал Андрей Григорьевич и потрогал приколотый на груди Георгий.

Из горницы с рюмками на подносе и с пузатым графином в руке вышел, покачиваясь, Лука:

– Ну, как, тестюшка, хлопнем с холодку-то?

Андрей Григорьевич покосился на дочь:

– Уж не знаю, пить ли?

Марфа Андреевна рассмеялась:

– Вот еще новости! В гостях да не выпить.

Поднося налитую с краями рюмку к губам, Андрей Григорьевич приосанился, построжал лицом и громко поздравил:

– С праздником вас, с Рождеством Христовым.

– Пей, пей на здоровье. Да закусить милости прошу.

Лука провел гостей в горницу, свежевыбеленную, застланную домоткаными половиками. Тестя он усадил на широкую, крашенную охрой скамью с резной спинкой, под портрет генерала Скобелева. И начались у них бесконечные разговоры про всякую всячину, пока Марфа Андреевна, гремя посудой, накрывала на стол и расспрашивала Андрея Григорьевича про Василия. Роман ходил от простенка к простенку, рассматривая семейные карточки Меньшовых. Изредка он косо взглядывал на себя в стенное зеркало, верхняя половина которого была украшена нарисованной по стеклу китаянкой с высокой прической и веером в руке.

После обеда, отдохнув, Андрей Григорьевич и Лука ушли догуливать по родне. Следом за ними принарядилась и ушла Марфа Андреевна. В доме остались старшие дочери Меньшовых – Клава и Настя. Перемыв посуду, девушки стали собираться на вечерку. Клавка спросила Романа:

– Ты, братка, пойдешь с нами?

Роман знал, как неприветливо встречают приезжих на вечерках у них, в Мунгаловском. Прежде чем ответить, он спросил Клавку:

– А шею мне там не накостыляют?

– У нас гостей не трогают, если они на наших девок не заглядываются, – рассмеялась Клавка.

– Я не буду заглядываться. Пойдем.

Вечерка была в проулке, у самой Аргуни. Большая изба, битком набитая парнями и девками, ходуном ходила от пляски. Еще подходя, Роман услыхал, как выбежавшие на минутку из избы девки пели на высоком крыльце частушку:

В избе было душно и дымно. Длиннолицый, горбоносый парень в лакированных сапогах с увлечением наигрывал на гармошке залихватскую «Барыню», притопывая ногой и поматывая начесанным на брови чубом. «Барыню» плясали двенадцать пар. Парни отчаянно отстукивали окованными каблуками, девки кружились, размахивая платочками. Те из девок, которые не плясали, дожидаясь своей очереди, сидели у парней на коленях. Парни, не стыдясь, целовали их у всех на виду и дымили китайскими сигаретами. В запечье женатые казаки гвардейского роста тянули по очереди прямо из бутылки китайскую запеканку. Один икал и все время грозил кому-то угрюмым басом:

– Подожди, коршунячий твой нос!.. Я тебе сверну глаза на затылок.

Романа, как гостя, пропустили вперед. Клавка растолкала в переднем углу девок и усадила его.

Когда кончилась пляска, одна из девок, статная и голубоглазая, с толстой золотистой косой до пояса, подошла к нему, обмахиваясь платочком:

– Можно к вам?

Роман не успел ничего ответить, как девка спокойно уселась к нему на колени. «Ну и ну, – удивился он, – какая отчаянная!» Ему сразу сделалось жарко.

– Откуда будете? – повернулась к нему девка, разглядывая его в упор своими голубыми глазами. Резко изогнутые золотистые брови ее почти сходились у переносья.

– Дальний. Из Мунгаловского.

– Родня меньшовская?

– Ага, деда гостить привез.

– Рассказывай! Знаем мы вас, – улыбнулась девка и как будто бы невзначай прижалась к нему.

Роман немного осмелел и спросил:

– А вы чьих будете?

– Гордова.

– Звать как, ежели не секрет?

– Лена, – шепнула она, почти коснувшись губами его уха.

В это время от порога подошел к ним парень в белой папахе.

– Ленка, – сказал он, – пойдем-ка на пару слов.

– Ну тебя к Богу!

– Пойдем, пойдем. – И он потянул ее за рукав, опалив Романа косым взглядом.

Ленка поднялась и нехотя пошла за ним.

Когда они вышли в сени, к Роману подсела Клавка, спросила:

– Понравилась?

– Не шибко.

– Отчего так?

– Больно храбрая.

– У нас здесь все такие.

– Кто это ее в сени повел?

– Ухажер ее. Отвязаться от него не может. Такой он отчаянный, такой вредный! Может в момент ворота дегтем вымазать.

Роман невольно покраснел при этих словах Клавки, а она, ничего не замечая, продолжала:

– Только ты не робей. Как пойдем с вечерки, я Ленку в сторону отзову. Бери нас тогда под руки, не зевай. Она ведь с нами рядом живет.

Ленка вернулась из сеней явно расстроенная. Она подсела к девкам напротив, изредка, украдкой поглядывая на Романа. От порога угрюмо следил за ней парень в белой папахе.

Вечерка затянулась далеко за полночь. Когда расходились, в станице кричали вторые петухи. Стожары, сиявшие с вечера прямо над улицей, стояли низко над сопками. По-утреннему звонко скрипел под ногами снег. На крыльце к Роману припала на минутку Клавка, шепнула:

– Подожди на лавочке у нашей ограды. Мы зараз туда прибежим.

Возле ворот, попыхивая сигаретами, стояли парни. В одном из них Роман узнал Ленкиного ухажера.

Роман незаметно расстегнул борчатку, сжал до хруста кулаки и пошел от ворот нарочито медленным шагом. Дойдя до меньшовской ограды, он присел на запушенную снегом лавочку.

Клавка и Ленка выбежали из ближнего проулка, откуда он их не ждал. Добежали до него, принялись наперебой рассказывать:

– Он у ворот нас ждал… А мы взяли да через забор перелезли… Дворами бежали… Всех собак переполошили.

Вдруг Клавка спохватилась:

– Ой, девонька, я телят отлучить забыла. Побегу я. А ты, Роман, проводи Ленку.

– Я и одна дорогу знаю, – усмехнулась Ленка и направилась к своей ограде.

Клавка толкнула Романа в спину:

– Беги, догоняй… Экий ты!.. Роман нахлобучил глубже на голову папаху и бросился за Ленкой. Догнал, схватил за руку и только тогда спросил:

– Разрешите?

Не вырывая руки, Ленка оглядела его насмешливыми глазами:

– Шли бы лучше спать. На улице скоро утро будет.

– Успею, – перешел почему-то на шепот Роман и услыхал глухие толчки своего сердца.

– Вон вы какие, – рассмеялась Ленка.

– Да уж такой, – ответил он и, нагнувшись, поцеловал ее в щеку, от которой пахнуло на него холодком и запахом мяты.

Ленка от неожиданности ахнула. Потом ехидно спросила, сбиваясь на «ты»:

– Ты это со всеми так делаешь?

– Как? – опешил Роман.

– Да так. Не успел познакомиться и сразу полез целоваться?

– Разглядел, не бойтесь, – прижал он ее к себе.

Покрытые инеем пряди Ленкиных волос щекотали ему подбородок. Он нагнулся, чтобы поцеловать ее, но она сильным неожиданным движением вырвалась от него и пустилась бежать. Роман кинулся за ней, но не догнал. Перед самым его носом захлопнула она решетчатую калитку, помахала ему рукой:

– До завтра…

Она дошла до дома, поднялась на крыльцо и принялась стучать в дверь. Роман, чувствуя себя одураченным, побрел прочь. Ленка показалась ему теперь совсем другой, более желанной и менее доступной, чем он думал на первых порах.