В один из праздничных вечеров состоялась в Мунгаловском бурная сходка. Платон Волокитин распахал под пары в логу у кладбища десятинную залежь Никулы Лопатина. Никула пожаловался атаману, и атаман собрал сходку.

В сборной избе висела под потолком десятилинейная лампа с потрескавшимся эмалированным абажуром. В переднем углу, под темной иконой Николы-угодника, за столом, покрытым светло-зеленой рваной клеенкой, сидел поселковый писарь Егор Большак. На его шишковатом носу торчали очки с узкими медными ободками. Часто поплевывая на палец, писарь листал потрепанную, с чернильными кляксами на корках книгу протоколов и поверх очков исподлобья поглядывал на входивших с надворья казаков.

Скоро в избе стало дымно и тесно. На лавках не хватало мест, и люди садились на пол, подгибая под себя ноги. Глухой, жужжащий говор стоял в избе. С насекой в кожаном чехле появился Каргин. Раскланиваясь направо и налево, пробрался он к столу, поставил в угол насеку.

– Начнем?

– Пора… Начинай, – как потревоженное гнездо шмелей, загудела сходка.

– Вопрос у нас нынче такой… Платон Волокитин, значит, вспахал залежь у Никулы Лопатина… Так вот рассудить надо: кто прав, кто виноват.

– А ты не знаешь?.. Чего судить-то? Раз залежь Никулина – дело ясно, – раздались голоса.

С лавки поднялся Иннокентий Кустов, хитро сощурился и спросил:

– А ей, этой залежи-то, сколько лет было?

– Да без малого лет пятнадцать, – отозвался из-за порога Никула.

– Вот видели?.. У него пятнадцать годов земля гуляет, и никто не имеет права занять ее. Не вспаши ее Платон, так она бы еще двадцать лет пустовала… Это разве порядок?

– Правильно, – поддержали Кустова Сергей Ильич с Петрованом Тонких.

– Посмотрел бы я, что бы вы запели, ежели бы у вас такую залежь оттяпали, – напустился на Сергея Ильича Семен Забережный. – Залежь-то еще Никулин дедушка лопатой копал… Платон на готовенькое скорый…

– А ты помолчал бы! – прикрикнул на него Сергей Ильич.

– Я тебе не подданный, не приказывай! – огрызнулся Семен.

Поднялся шум, споры, те, что сидели, повскакали с мест, замахали руками.

Каргин надрывался, гремя кулаком по столу.

– Тише!.. Да говорите же по очереди!

Люди горланили все сразу. Уже лезли друг на друга с кулаками. За Платона горой стояли зажиточные. С пеной у рта доказывали они бедноте, что Никулина залежь пустовала очень долго, поэтому Платон мог смело ее захватить. У самих у них также довольно было пустующих залежей, на которых они косили сено. Но они знали, что беднота этих залежей не запашет – не под силу ей, и поэтому ломили напролом, добиваясь своего.

Далеко за полночь постановила сходка, что раз Платон запахал Никулину залежь, то теперь она и принадлежит ему. Но чтобы Никуле не было обидно, пусть Платон ему за нее заплатит. И Платон там же кинул Никуле трешницу:

– Возьми, паря, да не жалуйся.

– Да ты дай хоть пятерку, – попросил Никула. – В залежи-то десятина.

– Хватит с тебя… Все равно пропьешь, – оскалил зубы Платон.

Когда возвращались со сходки, Семен Забережный сказал Никуле:

– Ты эту трешницу не трать… Ты знаешь залежь Сергея Ильича у Озерной сопки?

– Знаю, а что?

– Давай спаримся с тобой, да и запашем ее. А ежели Сергей Ильич наседать на нас будет, мы ему эту же бумажку и кинем.

– Боязно, паря, с ним связываться… Ну его к Богу!

– Тогда дай мне дня на три твоего коня. Я назло горлодерам чепаловскую залежь пахать начну.

– Коня-то дать можно, – согласился Никула.

Назавтра в полдень, только что пообедав, Сергей Чепалов улегся в прохладной спальне подремать. Не успел еще заснуть, как его позвал приехавший с заимки Алешка:

– Папаша!

– Ась, – откликнулся купец, – чего тебе? Не мог подождать-то? – недовольно заворочался он на кровати.

– Дело, папаша, дело. – Алешка помедлил. – Сенька Забережный нашу залежь начал пахать.

Купец мгновенно поднялся с кровати.

– Где?

– У Озерной сопки… Однако с восьмуху уже вспахал.

– Кто ему разрешил-то?

– Никто не разрешал. Заехал, да и пашет. Я у него спросил, пошто чужое хватает, а он говорит: «Не все же вам одним хватать».

– Так и говорит? А ты что же?

– Я сказал, чтобы выметался он с залежи, а он взял с межи камень – и на меня. «Лучше, говорит, уезжай, пока я тебя не тюкнул».

– Вот сволочь! Да он у меня за это своевольство свету не взвидит! Залежь на самом удобном месте, от дому рукой подать, а он, гляди ты, что удумал!.. Подай сапоги. Пойду сейчас к атаману. У нас с Сенькой разговор будет короткий – под суд пойдет.

Войдя в дом к Каргину, Чепалов еще с порога, не успев перекреститься, раздраженно заговорил:

– Атаман… Ф-фу… Какого черта поселок распустил? Ох-ха… Атаман ты или баба? У тебя всякий голяк своевольничает, а ты и ухом не ведешь.

И он принялся жаловаться Каргину на Забережного.

– Мда-а, – выслушав его, протянул Каргин. – Тут не иначе, как в отместку за Никулу задумано. Ты на сходе вон как распинался! А Семен на ус мотал. Что ты с ним теперь делать будешь? Георгиевский кавалер! Взять его под арест у меня прав нет. А молчать он тоже не будет. Ну, пожалуемся мы на него в станицу, а он нас же там и разыграет с Никулиной залежью.

– Не разыграет. Лелеков его и слушать не будет.

– Что ж, дело твое, Сергей Ильич… Если считаешь, что надо жаловаться – жалуйся… А по-моему, плюнул бы лучше на этот пустяк. Твоей залежи тоже ведь лет пятнадцать. Семен на это будет упирать. Ты лучше подыскивай чужую подходящую залежь, да и паши, если тебе не хватает.

– Подумаю. Может, и верно попуститься залежью.

– Лучше попустись.

– Нет, я все-таки посмотрю. Не позволю у меня из рук рвать.