Ранив Кушаверова у ворот своей усадьбы, Каргин был вынужден снова вернуться в дружину. Он принял мунгаловскую сотню и, пока дружина стояла в Орловской, беспробудно пьянствовал в компании с Андроном Ладушкиным и Епифаном Козулиным.

В январе партизаны перешли в наступление.

В ночном бою они крепко потрепали дружину и заставили ее убраться в Нерчинский Завод, превращенный японцами в настоящую крепость. На всех окружавших город сопках постоянно находились у них крупные заставы с пулеметами, жившие в построенных наспех избушках. Построить эти приземистые избушки стоило им большого труда. Каждое бревно японцы втаскивали туда на своих плечах, медленно карабкаясь по крутым обледенелым склонам. Немало солдат было изувечено при этих работах. Но когда избушки были поставлены, японцам стали не так страшны пятидесятиградусные морозы на засыпанных снегом горах. Закутанные в меха, неповоротливые солдаты больше не замерзали на постах и реже обмораживались.

В трескучий предутренний мороз заиндевелые с головы до ног орловцы подходили к городу. На Воздвиженском хребте остановила их японская застава. Командовавший заставой офицер приказал им через переводчика спешиться. Солдаты принялись проверять погоны на плечах дружинников. Они считали настоящими семеновцами только тех, у кого погоны были накрепко пришиты, а не приколоты булавками. Партизаны-разведчики, часто наряжавшиеся в белогвардейскую форму, научили их этому. Возмущенные унизительной процедурой, дружинники стали было протестовать, но наведенные на дорогу пулеметы сделали их сговорчивыми.

Японец с заиндевелой белой повязкой на губах и с рукавицами на веревочках подошел к Каргину и стал ощупывать его плечи. Убедившись, что погоны накрепко пришиты, японец весело оскалился:

– Хоросо… Борсевики тебе нет.

– Ух ты, макака поганая!.. – обложил японца по матушке Каргин, чувствуя желание ткнуть его в зубы.

А рядом Андрон Ладушкин с обманчиво ласковым выражением говорил другому японцу:

– Эх ты, тварюга! Будь моя воля, я бы тебя сейчас, как цыпленка, задушил.

После долгой задержки на заставе дружина стала спускаться с хребта к окутанному морозным туманом городу. Ни одного огонька не было видно в нем в эту глухую пору. Крепко продрогшие за ночь дружинники ругали на чем свет стоит «союзничков».

На въезде в Большую улицу снова раздался резкий гортанный голос:

– Стойра!.. Сытырерять буду!

Дружинники остановились. По обе стороны улицы был перед ними высокий снежный завал, над которым виднелись шапки японцев. Офицер с электрическим фонариком в руках подошел к командиру дружины. После долгих и придирчивых расспросов дружинники, наконец, очутились в городе.

Под постой отвели им Новую улицу по соседству с Восьмым казачьим полком.

На другой день утром Каргин встретил своего старого знакомого сотника Кибирева. Он служил старшим адъютантом у атамана отдела генерал-майора Гладышева. Поговорив с Каргиным, сотник пригласил его к себе на пельмени.

Вечером за пельменями разговор у них клеился плохо. Мешали гости, которым Кибирев, очевидно, не совсем доверял. Но когда гости ушли, Кибирев налил себе и Каргину по стакану водки и сказал вполголоса:

– Ну, теперь давай разговаривать, Елисей Петрович. Я ведь знаю, за что тебя разжаловали из командиров дружины. Дал нам Бог власть, пропади она пропадом! Раньше я вот этими штучками гордился, – похлопал себя Кибирев по погону. – Недешево они мне дались, а теперь они жгут мои плечи. Порют и расстреливают у нас в Заводе за всякий пустяк. Каждую ночь кого-нибудь да выводят в расход. Здесь теперь собаки питаются человечиной. От всех этих ужасов иногда хочется просто пустить себе пулю в лоб.

– А что же думает атаман? Неужели он не видит, что все больше казаков уходит к красным?

Кибирев выпил налитый стакан водки, встал и, прикрыв поплотнее двери, уселся рядом с Каргиным.

– Атаман… Он думает об одном – как можно дольше побыть у власти. Я, грешный, полагал когда-то, что это крупная личность. Но это просто недоучка, карьерист. Ты знаешь караульских богачей-скотоводов, у которых глаза не видят дальше носа? Так вот, Семенов – сын одного из таких. Чтобы удержаться у власти и умножить свои капиталы, он готов на все. Он давно запродал японцам свою душу со всеми потрохами. И оттого, что он только игрушка в чужих руках, не слушает никаких благоразумных голосов. Атаман нашего отдела трижды доносил ему о диком произволе, который вершится здесь Шемелиным и его приспешниками. И что же, ты думаешь, получил он в ответ? «Действия генерала Шемелина одобряю. Не суйтесь не в свое дело». После такого ответа у нашего атамана поджилки затряслись. И, кажется, недаром. На днях приезжает ему на смену другой.

– Да что ты говоришь? Значит, Гладышева убирают?

– К сожалению, да.

– Что же тогда нашему брату делать?

– Думать надо, и крепко думать, пока не полетело все прахом.

Поздно ночью совершенно расстроенный вышел от Кибирева Каргин. Над сонным городом стоял в белых кольцах полный месяц, клубилась морозная мгла.

Подходя к деревянному зданию казначейства, где помещалась контрразведка, Каргин увидел, как оттуда вывели и погнали ему навстречу толпу арестованных. Он пригляделся: арестованные были в одном белье. Стало ясно, куда их ведут.

Шедший впереди арестованных офицер в белой папахе, увидев Каргина, бешено крикнул:

– Прочь с дороги!

Каргин метнулся к заиндевелому забору. Офицер с револьвером в руке подбежал к нему, спросил:

– Кто такой?

– Командир третьей сотни Орловской станичной дружины.

– Ты что, не знаешь приказ? После двенадцати часов ходить по улицам запрещено.

– Я этого не знал. Мы только вчера пришли в город.

– Давай проходи! – махнул офицер рукой и скомандовал конвойным: – Поживее вы! Иначе эта падаль в пути замерзнет, – и, закрыв меховой перчаткой прихваченное морозом левое ухо, быстро зашагал вверх по Сеннушке, за крайними домами которой смутно маячили одетые в иней кустарники.

Арестованные, связанные попарно, шли, потупив головы, и лица их были белее снега. В одном из них Каргин признал орловского фельдшера Гусарова, которого он уважал. Острый, пронизывающий холодок подкатился к сердцу Каргина, наливая его тоской и отчаянием.

Через два дня он снова пришел к Кибиреву и рассказал о том, что привелось ему видеть.

– Это, брат, тебе в диковинку, а мы об этом слышим каждый день, – грустно улыбнулся Кибирев и поставил на стол бутылку с водкой. – Давай выпьем, да только забывать ничего не будем. Мы с тобой, слава Богу, еще душ наших желтым чертям не продали. Я знаю тебя не первый год, поэтому не боюсь быть откровенным. Я хочу прямо спросить тебя: что ты думаешь насчет того, чтобы все это перевернуть вверх тормашками?

– Давно ломаю над этим голову. Да разве можно тут что-либо сделать?

– Можно! Шемелина и его шайку надо убрать, заодно разделаться и с японцами. Их ведь только один полк.

– А где для этого силы взять? В нашей дружине можно подбить на такое дело всего половину людей. С богачами же и разговаривать нечего. Сразу выдадут.

– Силы найдутся. Казаки Восьмого и Четырнадцатого полков, Олочинской и Чалбутинской дружин выступят за редким исключением все. Поддержат и все три казачьи батареи, учебная команда и отдельная сотня. Я тебе откровенно скажу: у нас тут уже есть организация, и почва для восстания подготовлена. Японцев в городе только половина. Остальные сидят на сопках. Там мы и выморозим их, как тараканов, когда батарейцы раскатают их бараки.

– Ну, хорошо. Шемелина уберем, японцев вырубим, а дальше что? К партизанам на поклон пойдем? Или одним нашим отделом будем воевать и с ними, и с Семеновым?

– Лиха беда начало: я уверен, что казачьи полки Семенова перейдут на нашу сторону. А тогда мы попробуем помириться и с партизанами. Наши партизаны – это, по-моему, еще не большевики. Это люди, восставшие против семеновского произвола и непрошенных гостей из-за моря. И вот пока не пришли с запада настоящие большевики, надо успеть договориться с ними.

– Нет, Алексей Николаевич, – сказал на это Каргин, – с партизанами ты, однако, не договоришься. Если бы были в партизанах одни казаки, их еще можно было бы пошатнуть, а то ведь там и крестьяне, и приискатели, и рабочие с железной дороги и с угольных копей. Я у себя в поселке два года ратовал за то, чтобы помирить обе стороны. Ни черта из этого не вышло.

– Не вышло потому, что ты был один. Но когда к этому будут стремиться сотни людей, располагающих к тому же серьезной силой, может выйти. Я тебе не сказал еще, что в этом деле нас могут поддержать американцы. Они не хотят, чтобы Забайкалье захватили японцы, поэтому можно смело рассчитывать на их помощь. Недавно у нас в отделе гостила группа американских офицеров. Говорили они и с нами, как с органом казачьего самоуправления. Прощупывали, каково настроение в массе казачества. Гладышев, правда, очень осторожно, но жаловался им. Под впечатлением беседы с ними рискнул он донести на Шемелина. Но тут он, кажется, просчитался.

– А Гладышев в вашей организации тоже участвует?

– Нет. Но если осуществится то, что мы замышляем, он, конечно, примкнет к нам… Ну а ты как решаешь?

– Ладно, – после некоторого размышления согласился Каргин. – Хуже, чем оно есть, не будет. На меня и на половину моей сотни можешь рассчитывать. Касательно других сотен сообщу дня через три. Начну помаленьку выведывать, кто там чем дышит…