Ночью старику опять стало хуже, и утром он уже не мог подняться с кровати. С каждый днем ему становилось все хуже и хуже. Аграфене и Дашутке стало ясно, что он уже не жилец на белом свете. Умер он тихо, словно заснул.

Хоронили его в студеный и ясный вечер.

Из мужчин на похороны пришел только его однополчанин старик Каргин. Женщины уложили покойника в гроб и вынесли из дому. У крыльца гроб поставили на сани. Дашутка взяла в руки вожжи, прикрикнула на гнедуху, и та медленно тронулась с места. Заскрипели сани, заголосили старухи, и похоронная процессия двинулась из ворот в улицу. Шли за санями десятка три старух, баб и девок, закутанных в шали и полушалки.

В этот день из станицы Орловской выехал на Мунгаловский большой семеновский разъезд. Командовал разъездом Каргин. В заиндевелой косматой папахе, с карабином за плечами и биноклем на груди ехал он впереди одетых в шубы и дохи дружинников. За поскотиной он выслал вперед дозор из трех человек. Когда дозор оказался примерно на полверсты впереди, разъезд двинулся следом за ним. Шли попеременно то шагом, то на рысях. В долине Драгоценки дымились наледи, и видимость была плохая. Каргин приказал дружинникам держать винтовки на изготовку, опасаясь засад в придорожных кустах и оврагах.

Никого не встретив, вскоре после полудня разъезд благополучно добрался до сопки-коврижки, под которой стояла козулинская мельница. Первыми на крутую сопку вскарабкались, поскидав с себя дохи, дозорные. С гребня сопки они увидели поселок и белые столбы дыма над ним, а на дороге к кладбищу – похоронную процессию. Они приняли ее за колонну партизан. Моментально один из них скатился сажени на две с гребня и закричал спешившимся дружинникам:

– Давайте, ребята, скорее сюда! Из Мунгаловского партизаны уходят. Обстрелять их надо.

Дружинники вперегонки полезли на скользкую сопку. Каргин оступился и съехал обратно к коноводам. Дружинники, не дожидаясь его, стали залпами бить по процессии…

…Дашутка шла рядом с санями и понукала с трудом одолевавшую крутой подъем гнедуху, когда немного впереди и правее ее пули начали срывать снег с дугообразного гребня придорожного сугроба. Потом она услыхала глухие звуки выстрелов. Тотчас же эти звуки потонули в истошном вопле баб и старух, ринувшихся кто куда. Дашутка бросила вожжи и упала в придорожный, забитый снегом ров. Гнедуха круто повернула назад. На повороте сани накренились, гроб свалился с саней, и покойник выпал из него. Гнедуха по снежной долине неслась стремглав под гору, высоко вскидывая ноги. Следом за ней бежали врассыпную самые проворные бабы и девки.

Когда Каргин, наконец, очутился на сопке, дружинники уже расстреляли по обойме патронов. Вскинув к глазам бинокль, он увидел разбегающихся женщин и закричал злым, простуженным голосом: – Прекратить стрельбу! Что, глаза у вас повылазили? Там одни бабы.

Дружинники перестали стрелять и виновато посмотрели на командира. Каргин напустился на парня, который первый принял похороны за красных.

– Ты что, Мирошка, окосел с перепоя? Из-за тебя нам в поселке теперь проходу не дадут, затюкают.

В это время со стороны Урова подходил к Мунгаловскому большой партизанский отряд Романа Улыбина. Партизаны передового разъезда, среди которых был и Роман, залегли на сопке и видели оттуда, как белые обстреляли похороны.

– Вот сволочи! – ругались партизаны. – От страха и злобы уже с бабами воюют.

Роман приказал обстрелять дружинников. Попав под пули партизан, дружинники ускакали на Орловскую.

Тогда Роман поднялся на ноги, крикнул коноводам:

– Давайте с конями на южный склон, да поживее. В поселок поедем. За мной! – скомандовал он партизанам и бегом бросился по склону сопки. Через несколько минут прискакали туда и коноводы. Партизаны сели на коней и наметом поскакали к поселку.

Когда Дашутка поняла, что больше не стреляют, она вылезла из канавы и, заливаясь слезами, подошла к покойнику. К ней подбежала Агапка Лопатина. Вдвоем они уложили покойника в гроб, накрыли крышкой и, не переставая плакать, пошли в поселок. Увидев скачущих навстречу им партизан, Дашутка сказала:

– Ох, и наругаю же я их, если они знакомыми окажутся! Я им, бессовестным рожам, такого наговорю, что вовек не забудут! С бабами воевать вздумали…

Роман еще издали узнал Дашутку по красному полушалку с кистями. Узнала и она его.

– А ведь это, девки, Роман! – обрадовалась она. – Вот уж мы ему зададим жару!

Дашутка вытерла глаза рукавицей, торопливо поправила полушалок на голове и погрозила кулаком подъезжающему Роману.

– Вы что, с бабами вздумали воевать! С пьяных глаз, что ли?

– Это не мы, это дружинники отличились. Разве вы не видели, откуда по вас стреляли?

– Увидишь тут!.. Страху такого натерпелись.

– А кого это вы хороните?

– Да дедушку нашего. Наделали вы нам беды с вашей стрельбой. Ведь он у нас из гроба вывалился. Мы его так на дороге и бросили. Ума не приложу, как мы теперь и похороним его сегодня. Солнце-то вот-вот закатится.

– А белые в поселке есть?

– Вчера приезжали, а сегодня не были.

– Ну, тогда мы поможем вам деда похоронить. Хороший старик был. Отец-то твой не в него, – сказал Роман и приказал пяти партизанам ехать в поселок, пяти – на сопку в дозор, а с остальными решил похоронить деда честь по чести.

Подъехав к гробу, партизаны спешились, подняли его на плечи и медленно двинулись в гору. Дашутка, Агапка и еще несколько девок пошли за ними.

На кладбище Роман сказал:

– Был этот дед в свое время неплохой вояка. Проводим его в могилу салютом.

И, опуская гроб в могилу, партизаны дали залп из винтовок.

Похоронив чин-чином старика, они вернулись в поселок. Аграфена Козулина встретила их на улице и обратилась к Роману, хотя не любила и побаивалась его:

– Раз схоронили вы дедушку, то заезжайте к нам помянуть его.

– Заедем? – спросил Роман у своих.

– Заедем, – согласно отозвались они, – хоть погреемся с дороги.

Дашутка все время, пока Роман был у них, искала удобного случая поговорить с ним наедине. О многом хотелось его порасспросить, многое порассказать. После того как сожгли семеновцы улыбинскую усадьбу, а мать и братишка Романа уехали к своим родственникам в Чалбутинскую, боялась Дашутка, что Роман не вернется в Мунгаловский.

Когда Роман, поблагодарив хозяйку за угощение, садился на коня, Дашутка, поборов стыд, подошла к нему и спросила:

– Долго еще воевать-то будете? Так ведь и состаритесь на войне.

– Сколько придется, столько и будем. Ну, до свиданья, – подал он Дашутке руку и шепнул, таясь от других: – Ты жди меня. Как-нибудь на днях я еще приеду. Тогда поговорим.

Но встретиться им больше не пришлось. Назавтра полк Романа был переброшен под Сретенск, где партизан теснили японские части.

…Обстрел дружинниками похоронной процессии наделал много шуму. Узнав об этом, партизаны вдоволь позлорадствовали над конфузом своих противников. Каргин решил оправдаться и донес по начальству, что в похоронную процессию стреляли не дружинники, а партизаны.

Через неделю в одной из белогвардейских газет была напечатана целая статья о том, что партизаны обстреливают мирное население, и в пример приводилась мунгаловская история, во время которой якобы перебили партизаны чуть не сотню стариков и старух.

– Вот это расписали! – дивились дружинники. – Из мухи слона сделали. – И спрашивали со смешком Каргина: – И когда это ты так ловко врать научился?

А ему и без этих насмешек было не по себе. Несусветная ложь белогвардейской газеты буквально ошеломила его. Стало ему совершенно очевидно, что нечем больше семеновцам агитировать против партизан, если решились они на это дикое вранье.