Приведенного в Богдать Платона Волокитина партизанский ревтрибунал судил в присутствии всех мунгаловцев. Ни один из них не подал голоса в защиту его. Лукашка, Симон Колесников и Гавриил Мурзин, которые приехали в партизанскую столицу на день раньше Романа, рассказали на суде, как требовал Платон на сходке их ареста, как кулаками и нагайкой гнал он не хотевших идти в дружину казаков.

– Зловреднее этого человека, товарищи судьи, у нас в поселке только один купец Чепалов, – закончил свою речь Лукашка.

– Есть еще Каргин! – крикнул Никита Клыков.

– Потом, потом об этом, – строго перебил их председатель ревтрибунала, сурового вида пожилой рабочий, одетый в бурятскую шубу, расшитую на груди цветными сукнами. – Ты давай по существу показывай. А о Каргине тогда поговорим, когда изловим его.

– Извиняюсь, раз не по существу.

Никита уселся на лавку и стал разглядывать портрет генерала Скобелева над головой председателя.

Наведя тишину, председатель обратился к Платону:

– Ну, так что ты можешь сказать в свое оправдание?

Платон, бесцельно мявший в руках свои желтые рукавицы, с трудом разжал губы.

– По дурности своей я это делал. Виноватый я, да только за то, что других слушался, чужим умом жил. Винюсь и раскаиваюсь теперь, гражданин товарищ…

– Поздно раскаиваться вздумал, – сухо оборвал его председатель и объявил: – Трибунал удаляется на совещание.

Члены трибунала, задевая шашками за стулья и ноги свидетелей, ушли в соседнюю комнату. Совещались они недолго. Через десять минут зачитали Платону смертный приговор. Одичалым взглядом обвел он своих посельщиков и, не подняв оброненных рукавиц, пошел из избы, сопровождаемый конвоем.

Вечером в тот же день на заседании штаба армии было решено идти в наступление на Нерчинский Завод. Роман, отряд которого влили в Первый полк, был утвержден командиром третьей сотни полка. Кузьма Удалов просил назначить к нему Романа помощником командира полка, но большинство членов штаба решило, что для такой должности Роман еще молод.

– Пускай походит в сотенных, – заключил Журавлев. – Если покажет себя как надо, тогда, может, и в полковые командиры произведем.

Узнав о своем новом назначении, Роман почувствовал себя обиженным. Он был уверен, что отряд его переформируют в полк и командовать им поручат ему. С честолюбием, которого не подозревал он в себе до своего кратковременного пребывания в больших начальниках, мечтал он совершить во главе полка такие подвиги, слава о которых разнесется по всему Забайкалью. Считая себя незаслуженно обойденным, переживал он свою досаду тайком от других.

«Ничего, я им еще докажу. Они про меня еще услышат», – думал он о штабных, принимая свою сотню, где и люди и кони одинаково пришлись ему не по душе. И только после большого разговора с Василием Андреевичем, который вылил на его разгоряченную голову добрый ушат холодной воды, осудив его зазнайство, он примирился со своим положением и взялся наводить в сотне порядок. Назавтра же он обзавелся таким трубачом, какого не было во всей армии. Усатый и круглогрудый трубач оказался мастером своего дела. Когда подавал он веселую, будоражливую команду на обед, труба его так и выговаривала:

С помощью Федота раздобыл Роман для сотни ручной пулемет. Пулемет был неисправный, но в сотне нашелся слесарь из оловяннинских железнодорожников, который быстро исправил его.

В поход выступили через день.

Первый и Четвертый полки двигались на Нерчинский Завод по берегу Аргуни. Они должны были занять станицы Олочинскую и Чалбутинскую, чтобы отрезать пути отступления семеновским войскам на китайскую сторону и соединиться южнее Нерчинского Завода с полками, обходившими город с запада. Не встречая сопротивления, полки стремительно продвигались вперед.

Когда стали подходить к Чалбутинской, Роман невольно раздумался о предстоящей встрече с Ленкой Гордовой. Ленка дала слово ждать его хотя бы три года. Но что он мог сказать ей после того, как снова свела и помирила его судьба с Дашуткой? Сказать, чтобы она махнула на него рукой и выходила замуж? По-хорошему так и следовало поступить. Но чувства его все время двоились. И чем ближе была Чалбутинская, тем больше Ленка заслоняла в его душе Дашутку. У него было такое ощущение, какое бывает перед большим и заведомо веселым праздником.

На одном из коротких привалов Роман упросил Симона Колесникова подстричь и побрить его. Ножницы попали Симону такие, которыми хороший хозяин овцу не решится стричь. Были они тупые и дико скрежетали в руках у Симона. Волосы они не стригли, а рвали, словно щипцы. Но Роман терпеливо вынес эту пытку и на вопросы Симона – не больно ли – отвечал:

– Валяй, чего там!

На подступах к Чалбутинской он молодцевато подскакал к Кузьме Удалову и, горяча Пульку, попросил:

– Разреши, товарищ Кузьма, моей сотне ворваться в станицу первой!

– Давай, если зудится, – милостиво разрешил грузный и широкоплечий Удалов, одетый в треснувшую по швам кожаную куртку и в желтые американские сапоги с зашнурованными голенищами. Роман спал и видел – заполучить себе такие же.

Круто повернув вздыбленного Пульку, он понесся к своей сотне.

Чалбутинскую увидели с перевала, где на обочинах дороги пробивалась первая зелень, катились по черным пашням гонимые ветром желтые мячики прошлогоднего перекати-поля. За станичными огородами синела вскрывшаяся Аргунь, тонули в лазоревой дымке маньчжурские сопки.

Роман поднял к глазам бинокль и увидел, как гуляла по Аргуни поднятая низовкой серебряная зыбь, вился над ближним островом коршун. Среди кипящих волн разглядел он боты и лодки, переполненные людьми. Все они торопливо плыли к китайскому берегу.

– Богачи удирают! – крикнул Роман партизанам и, дав коню поводья, скомандовал: – Ребята, а мной!

Выхватив из ножен шашку, крутя ею над головой и гикая, полетел он в намет по звонкой горной дороге. Дома, заборы и плетни станицы стремительно неслись ему навстречу, и с небывалой силой овладело им чувство жестокой радости, упоения этой войной и собственной молодостью.

Широкие станичные улицы словно вымерли. Огласив их бешеной скороговоркой копыт и криками «ура», пронеслись по ним партизаны и выскочили на берег Аргуни. Но было уже поздно. Последние лодки чалбутинцев приставали к крутому китайскому берегу. Весь берег там был усеян китайскими купцами, солдатами и китаянками, сбежавшимися поглядеть на невиданных большевиков.

Боясь, что партизаны начнут стрелять, чалбутинцы, задыхаясь, бежали и лезли на обрывистый яр, чтобы смешаться с китайцами. Но нашлись и такие, которые крыли партизан в бессильной ярости диким матом, грозили им кулаками.

– Сволочь красная!.. Гольтепа проклятая!.. – стоя у самой воды, яростно горланил какой-то бородач в расстегнутом полушубке и белой папахе.

Один из партизан, молодой и чубатый, с красным бантом во всю грудь, не вынес этого. Он вскинул винтовку и выстрелил. Бородач взмахнул руками и опрокинулся навзничь; китайцы и беженцы кинулись врассыпную. Китайский берег мгновенно опустел.

– Кто стрелял? – закричал Роман, обернувшись на выстрел.

– Я его, товарищ командир, резанул. Душа не стерпела! – весело ответил партизан.

– Давай сюда винтовку! – подскакав к нему, приказал Роман.

– Не дам! Подумаешь, какая беда, – беляка угробил.

– Давай и не разговаривай! – схватился Роман за маузер. – Ты знаешь, что ты наделал? Ты бузу международного масштаба устроил. Нам с тобой за это Журавлев головы снимет, – и Роман вырвал у партизана винтовку, снял с него шашку.

В это время на китайском берегу появились офицер и два солдата с белым флагом. Они спустились к самой Аргуни, и офицер, сложив рупором ладони, закричал на русском языке, не выговаривая букву р:

– Какое право ваша имеет стрелять по китайской местности?

Не разобрав как следует его слов, Роман ответил:

– Плохо слышу! Если хочешь разговаривать, садись в лодку, плыви в нашу сторону!

– А ваша наша не убьет? – спрашивал, надрываясь, офицер.

Роман приказал самому голосистому партизану ответить, что он обещает офицеру полную безопасность. Получив такое заверение, офицер рискнул переплыть на русскую сторону.

Выйдя на берег, он направился к Роману, возле которого стоял спешенный и обезоруженный виновник происшествия под конвоем двух партизан. Взяв два пальца под козырек своего кепи мышиного цвета, офицер отрекомендовался:

– Я помощник командира китайского кордона. Наша страна с русскими красными не воюет. Мы соблюдаем полный нейтралитет. Мы требуем по нашей территории не стрелять. В противном случае наши тоже будут стрелять.

– А зачем вы белобандитов к себе принимаете? – спросил его один из партизан. – Раз нейтралитет, так нечего беляков к себе пускать.

Роман свирепо глянул на партизана и приказал ему замолчать, а офицер с приторно-сладкой улыбкой ответил ему:

– Китайский народ шибко гостеприимный. Придет к нам красный, придет белый – всех принимаем. Такой наш закон.

Тщательно подбирая слова, которыми, как знал он из прочитанных книжек, надлежало изъясняться в подобных случаях, Роман обратился к офицеру:

– Господин китайский офицер! Красное командование уважает международные законы и в моем лице сожалеет об этом прискорбном случае. Оно приносит в вашем лице большим китайским начальникам свое извинение, – и он поклонился при этом так, как некогда кланялись в его присутствии приезжавшие к Лазо китайские парламентеры в шелковых халатах и черных шапочках. – Виновный в стрельбе, как видите, арестован и будет отдан под суд красного ревтрибунала.

Офицер, удовлетворенный его извинением, принялся угощать партизан сигаретками и дружески похлопывать менее суровых из них по плечу. Затем церемонно откланялся и отбыл на свою сторону.

– Видел, дура, как мне пришлось из-за тебя офицеру кланяться, – сказал тогда арестованному Роман, довольный исходом дела. – Гляди и кайся. Это же тонкое дело – международное.

Вернувшись в станицу, Роман поехал в ту улицу, где жила Ленка Гордова. Завидев издали гордовский дом, он показал на него своему спутнику ординарцу и распорядился:

– Поезжай быстро в тот дом. Скажи хозяевам, что к ним на квартиру станет командир сотни.

Выждав, когда ординарец спешился и вошел в дом, Роман направился вслед за ним. Ехал он, привстав на стременах, лихо заломив на ухо папаху и поглядывая по сторонам орел орлом.

Пока он спешивался и привязывал коня к столбу в широкой гордовской ограде, ординарец вышел из дома и сказал ему:

– Тут, паря, кроме глухой старухи, ни одной больше души нет.

– Как нет?

– Нет, да и все. А от глухой ничего толком не добьешься.

Разочарованный Роман вдруг почувствовал себя страшно усталым. Войдя в дом, он увидел в кухне Ленкину бабушку, старуху лет восьмидесяти, глухую и подслеповатую. – Здравствуй, бабушка! – крикнул он ей прямо в ухо.

– Здравствуй, сынок, здравствуй!

– Где у тебя семья?

– На китайскую сторону, батюшка, убежали. Испугались каких-то большаков, да и уехали. Со всем хозяйством уехали, здесь только меня да голые стены оставили.

– А внучка-то твоя, Елена, тоже уехала?

– Тоже, милый, тоже, – шамкала старуха.

Роман прошелся по опустелым гордовским комнатам, заглянул на минуту за ситцевый полог в горнице, где, как знал он, стояла Ленкина кровать, и медленной походкой вышел из дома.

От Гордовых решил он заехать к Меньшовым. В ограде у них увидел запряженных в телегу пестрых быков. На телеге лежали бороны и мешки с зерном. У коновязи были привязаны две лошади в хомутах. «Должно быть, на пашню ехать собрались, а теперь тоже в Китай махнули», – подумал он, слезая с коня. К эту минуту на крыльцо выбежала Марфа Андреевна, увидевшая его в окно.

Разглядев на его фуражке красную ленточку, Марфа Андреевна с явным облегчением рассмеялась:

– Вон они какие, большевики-то! А ведь мы думали, что они и на людей-то не похожи. Ну, здравствуй, здравствуй…

Они обнялись и расцеловались. Сдержанно посмеиваясь, Роман спросил, где у нее хозяева: дома или тоже в Китае.

– Какое тут дома! – принялась жаловаться она. – На ту сторону убежали. Как услыхали, что большевики идут, бросили все и кинулись за Аргунь. Боюсь – не потонули ли в переполохе. Оставили дома меня с девками. И как только теперь мы хлеб без них сеять будем!..

– А ты с кем-нибудь закажи им, чтобы назад ехали. Мы ничего им не сделаем. Не звери же мы.

– Да уж придется, – вытирая кончиком платка глаза, сказала Марфа Андреевна и повела Романа в дом.

Напившись у Меньшовых чаю и поговорив с Клавкой о Ленке, Роман наказал ей повидать ее и убедить вернуться домой.

– Ладно, – пообещала ему Клавка, – скажу. Когда она узнает, что ты в партизанах, обязательно вернется и отца заставит вернуться.